На следующее утро проводник исчез. Потягиваясь, с наслаждением вдыхая прохладный густой воздух, Фафхрд со смехом пояснил причины его отсутствия.

— Фух! Я же видел, эти равнины ему не по вкусу, хоть он и болтал, что пересек их семь раз. Не человек — какой-то клубок суеверий! Видал, как он заквакал, когда завыли эти волки? Мое слово: бежал он к своим друзьям, которых мы оставили у последней воды.

Мышелов, тщетно оглядев пустой горизонт, согласно кивнул, впрочем не столь уверенно. И ощупал кисет.

— Ну, по крайней мере этот нас не ограбил, если не считать двух золотых, пошедших в задаток.

Смех Фафхрда обрушился на его приземистого приятеля, и он грохнул Мышелова кулаком между лопаток. Мышелов перехватил руку и резким рывком, изогнувшись, бросил северянина на землю… борьба продолжалась и на земле, наконец Мышелов оказался припечатанным к ней лопатками.

— Идем, — ухмыльнулся вскакивая Фафхрд. — Не впервые нам скитаться по неизвестным землям в одиночку.

В этот день они протопали далеко. Мускулистое, пружинистое тело позволяло Мышелову не отставать от широко меряющего шагами землю Фафхрда. К вечеру, сорвавшись с тетивы его лука, пропела стрела, и уложила что-то похожее на антилопу с тонкими гребнистыми рожками. Незадолго до этого они наткнулись на чистый источник и наполнили водой свои бурдюки. И когда настал поздний летний закат, они разбили лагерь и, причмокивая, жевали отменно прожаренное мясо с румяным жирком.

Мышелов дочиста облизал пальцы и губы, а потом взошел на ближайший пригорок, чтобы выбрать путь на следующий день. Мгла, растворившая горизонт после полудня, рассеялась, и теперь он мог далеко заглянуть в прохладный пряный простор, покрытый волнами колышущейся травы. В тот миг путь в Ланхмар не казался ни долгим, ни утомительным. Потом глаза его заметили какой-то выступ на горизонте, в той стороне, куда они направлялись. Слишком четкий для дерева, слишком правильный для скалы — к тому же он еще не видел ни деревьев, ни скал в этой земле. Крошечным зубом чернел этот выступ на краю неба. Явно дело рук человека: какая-то башня.

И тут звук вернулся. Он шел отовсюду, словно слабо подвывало само небо, словно скорбно скулила вся необозримая твердь. На этот раз он был громче, в нем слышалась странная смесь печали и укоризны, горя и угрозы.

Фафхрд вскочил на ноги, замахал руками, и Мышелов услышал веселый голос приятеля:

— Идите, идите сюда, волчата, идите к теплу нашего костра. Пламя опалит ваши холодные носы. А я пошлю вам навстречу своих бронзовоклювых птичек поздороваться, а друг мой, Мышелов, покажет, как жужжит камень, вылетевший из пращи, — совсем как пчела. Мы обучим вас мистериям топора и меча. Приходите, волчата, в гости к Фафхрду и Серому Мышелову. Ждем вас, волчата… или же тебя, величайший из всех волков!

Грохочущий хохот, который завершил этот вызов, словно сраженный смехом на время приглушил невозможный звук, а теперь вой снова медленно набирал силу. Мышелов приободрился и с легким сердцем рассказал Фафхрду о том, что увидел вдали, и напомнил другу, что рассказывал проводник о связи звука и башни.

Фафхрд вновь расхохотался и высказал догадку:

— Должно быть, грустные серые монашки устроили в ней логово. Завтра мы все увидим, все равно туда и направляемся: это всегда неплохо — убить волка.

Великан был в прекрасном расположении духа и не хотел говорить с Мышеловом о серьезном и грустном. Напротив, он затянул застольную, а потом завел старинные кабацкие истории, после каждой бородатой шутки ударяясь в зычный хохот и приговаривая, что они пьянят его, заменяя вино. Он поднял такой шум, что Мышелов уже не понимал, прекратился ли странный вой или временами еще доносится. Однако когда, плотно закутавшись в одеяла, они улеглись под призрачным светом звезд, воя не было.

На следующее утро Фафхрд исчез. И еще не накричавшись в тщетном ожидании ответа, не обыскав все окрестности, Мышелов уже знал — глупые, смешные подозрения его стали уверенностью. Он мог еще видеть башню, но в ровном желтом утреннем свете она отступила вдаль, словно бы старалась убежать от него.

Ему даже представилась крохотная фигурка на полпути к башне. Это, он понимал, было чистейшей иллюзией. Слишком велико было расстояние. Тем не менее он потратил немного времени, чтобы прожевать и проглотить аппетитный кусок холодного мяса. Еще несколько кусков он завернул и положил в мешок, запил водой и отправился в путь — широкой пружинистой рысью, что способен был выдерживать часами.

На дне следующего же овражка земля оказалась много мягче; он прочесал впадину вдоль и поперек в поисках следов Фафхрда и нашел их. Расстояние между отпечатками было большим — северянин явно бежал.

Ближе к полудню ему попался ключ, он лег и напился, чтобы быстрей отдохнуть. Незадолго перед этим ему снова попались следы Фафхрда. Но теперь на мягкой земле он заметил еще один след, протянувшийся в ту же сторону, куда ушел Фафхрд. След был не столь свежим, старше по крайней мере на день, и чуть вихлял. Судя по размеру и форме отпечатков — их вполне могли оставить сандалии проводника. В середине ступни угадывались следы ремней, как раз там они были и на обуви проводника.

Мышелов упрямо трусил вперед. Вес мешка, скатки из плаща, бурдюка с водой и оружия уже начинал чувствоваться. Башня заметно приблизилась, хотя солнце еще скрывало детали. По его подсчетам, он уже миновал половину пути.