Шрифт:
Билли терпел Феррьера еще и потому, что врач сильно помог ему по ходу досудебных разбирательств с компанией, которая изготавливала этот злосчастный суп. Компания эта предпочла сразу заплатить большие деньги и не доводить дело до суда.
— Я думаю только о благе Барбары, — продолжил Феррьер. — Окажись я в ее состоянии, мне бы не хотелось вот так лежать из года в год.
— Я бы пошел навстречу вашим желаниям, — ответил Билли. — Но мы не знаем, каковы ее желания.
— У нас нет необходимости предпринимать активные действия, — напомнил ему Феррьер. — Мы можем проявить пассивность. Убрать питающую трубку.
Пребывая в коме, Барбара лишилась и способности глотать. Еда, поступившая в рот, в результате оказалась бы в легких.
— Давайте уберем питающую трубку и позволим природе взять свое.
— Смерть от голода.
— Природа просто возьмет свое.
Билли оставлял Барбару под крылышком Феррьера и потому, что врач открыто выражал свою приверженность утилитарной биоэтике. Другой доктор мог это скрывать… или вообразить себя ангелом (скорее, агентом) милосердия.
Дважды в год Феррьер приводил свой аргументы, но не стал бы действовать без согласия Билли.
— Нет, — как всегда, ответил Билли. — Нет. Мы этого не сделаем. Мы оставим все как есть.
— Четыре года — такой долгий срок.
— Смерть дольше.
Глава 42
В шесть часов вечера солнце, повисшее над виноградниками, заполняло комнату летом, жизнью и радостью.
Под бледными веками глаза Барбары Мандель следили за происходящим в ее ярких снах.
— Я сегодня видел Гарри, — рассказывал Билли, сидя на высоком стуле у кровати Барбары. — Он все еще улыбается, когда вспоминает, как ты звала его Маппетом. Он считает своим величайшим достижением тот факт, что его до сих пор не выгнали из коллегии адвокатов.
Ничего другого о прошедшем дне он рассказывать ей не собирался. Все остальное могло только испортить ей настроение.
Если речь заходила об обороне, в комнате были два слабых места: дверь в коридор и окно. В примыкающей к комнате ванной окна не было.
Окно запиралось на шпингалет и закрывалось жалюзи. Дверь не запиралась.
Кровать Барбары, как и любая другая, что в интернате, что в больнице, была на колесиках. В четверг вечером, с приближением полуночи, Билли собирался выкатить кровать из этой комнаты, где ожидал найти Барбару убийца, и поставить в другую, безопасную.
Барбару не подключали ни к системам жизнеобеспечения, ни к мониторам. Емкости с питательным раствором и насос висели на стойке, которая крепилась к каркасу кровати.
Сестринский пост находился в середине главного коридора, и оттуда никто не мог увидеть происходящее в расположенной за углом комнате западного крыла. При удаче Билли мог незаметно для всех перекатить Барбару в другую комнату и вернуться сюда, дожидаться выродка.
При условии, что все так и будет и он разгадал замысел убийцы. Хотелось в это верить.
Он оставил Барбару и прошелся по западному крылу, глядя на двери в комнаты других пациентов, проверяя чулан с постельным бельем, душевую, прикидывая возможные варианты.
Когда вернулся, она говорила: «…вымоченные в воде… вывалянные в грязи… забросанные камнями…»
Слова предполагали плохой сон, но тон на это не указывал. Она говорила мягко, как зачарованная: «…изрезанные кремнями… исколотые остриями… изодранные шипами…»
Билли забыл захватить с собой блокнот и ручку.
— Быстро! — сказала она.
Стоя у кровати, он положил руку на плечо Барбары.
— Сделай ему искусственное дыхание! — требовательно прошептала она.
Он ожидал, что сейчас глаза ее откроются и она посмотрит на него, но этого не произошло.
Когда Барбара замолчала, Билли присел на корточки, чтобы найти шнур, который подводил электрический ток к механизму, регулирующему положение матраца. Чтобы вывезти кровать из комнаты, его следовало отсоединить.
На полу, ближе к изголовью, лежала фотография, сделанная цифровым фотоаппаратом. Билли поднял ее, чтобы рассмотреть при лучшем освещении.
— …ползут и ползут… — прошептала Барбара.
Билли несколько раз повернул фотографию,
прежде чем понял, что на ней запечатлен молящийся богомол, вероятно мертвый, белый на фоне выкрашенной белой краской доски.