– Гм… В чем-то вы, конечно, правы. Но зачем вам обувь? Можно наматывать на лапы рогожу…

– Замечательная идея, браво! Рогожа будет намокать, потом замерзать, так я еще быстрее простужусь. Не будь таким жмотом, Огюст! Неужели деньги, которые я тебе приношу, не стоят небольшой траты?

– Вы мне пока никаких особых денег не принесли, – мгновенно завел привычную песню Сароз. – Люди пока идут просто в цирк, про вас никто не знает. Неизвестно, сколько еще придется вложить денег в вашу раскрутку и окупятся ли они? А обувь-дело серьезное. Одна кожа сколько стоить будет!

– Ладно, ладно, не ной! Дай денег только на работу. Я попрошу сапожника подогнать мне по ноге мои старые сапоги.

Я с удовольствием понаблюдал, как синьор Сароз мучается, раздираемый между скупостью и благоразумием. Благоразумие победило, мне была выдана жалкая сумма и в сопровождение Фредерик – мрачный толстый шут, репертуар которого состоял из десятка сальных острот настолько «бородатых», что над ними не смеялись уже во времена Апулея. Я бы, конечно, предпочел пойти с Булыгой, но сопровождающему предстояло вести все переговоры с сапожником вместо меня, и гигант представлялся мне недостаточно сообразительным для столь сложной задачи.

– Вы бы еще ночью пришли! – недовольно проворчал сапожник, вертя в руках мои сапоги. – Перешить на кота? Настоящего кота? Ах, вот на этого кота? Убирайтесь! Мало того, что вы приперлись так поздно, так еще и сумасшедший!

Впрочем, звон монет смягчил сапожника, и он, весьма забористо отозвавшись об умственных способностях циркачей, все же снял с меня мерку и сказал приходить за сапогами утром. Мы вернулись в лагерь как раз к моменту, когда все положенные дела уже завершены, спать еще не хочется, артисты собрались вокруг костра и бурдюк с кислым вином пошел по рукам. В такие моменты эта компания бродяг так напоминала мой отряд, что жизнь переставала казаться совсем уж скверной шуткой. Даже Фредерик слегка отмяк и своеобычное мрачное выражение на его лице сменилось просто усталым. Когда Огюст куда-то отошел, шут неожиданно тихо поинтересовался:

– Значит, решил сбежать?

– Почему ты так решил? – обмер я.

– Не дурак потому что. Единственный здесь. Ха! Неплохая шутка: единственный умный человек, и тот – профессиональный дурак. Жаль, никто не оценит… Догадался потому, что ты сапоги перешить решил. Считай – угробил практически новую обувку, ведь если станешь человеком – останется их только выбросить. Ради чего? Не нужно быть гением, чтобы догадаться – собираешься в дальний путь. Притом – пешком.

– Скоро дожди…

– И что? Можно подумать, тебе придется фургон из грязи выталкивать или дрова на стоянке собирать. Ты ведь и сейчас особо из фургона не вылезаешь. Если бы Огюст был хоть вполовину таким умным, каким он себя считает, тоже сообразил бы… Да ты не бойся, я ничего ему не скажу.

– Почему?

– А зачем? Благодарности от него все равно не дождешься. Да и неправильно это – что человеку приходится зверем жить.

– Спасибо…

– Погоди благодарить. Может, еще проклянешь меня не раз за то, что не остановил. Здесь у тебя хоть крыша над головой и какая-никакая, а регулярная кормежка. Думаешь, тебе легкая прогулка предстоит? – Фредерик криво усмехнулся. – Ты колдунов-то своих, скорее всего, в Либерхоффе не застанешь. Городишко маленький, заработка никакого. На зиму все бродяги вроде нас стягиваются в крупные города, где можно по кабакам выступать. Думаю, они в столицу двинутся. Но ты в Либерхоффе все же побывай. Жила там на улице Маргариток раньше одна ведьма – из настоящих. Если и до сих пор живет, загляни к ней – может быть, поможет.

– Вряд ли. Мне гномовский маг сказал – только наложивший заклятие его снять сможет. Да и почем знаешь, что она настоящая ведьма? Настоящих всех инквизиция давно переловила.

– Да вот знаю. Можно сказать, из первых рук. Был один случай… давно – лет тридцать уже прошло с тех пор. Ведьма та была в те времена еще совсем молодой девушкой. Собственно, она и ведьмой-то еще себя не осознала – это ведь прирожденный дар, который надо только осознать, просто училась лечить людей и наивно считала, что больным помогают ее травки да молитвы. У девушки той был жених – парень не такой уж плохой, но с ветром в голове и… гм… еще в одном месте. Повеса и шутник… Узнав об очередной его измене, она каждый раз плакала, просила не разбивать ей сердце, но парень только отшучивался. Ну и как-то раз то ли шутка вышла особенно жестокой, то ли просто иссякло ее терпение, только в сердцах прокляла она этого парня, да так, что проклятие до сих пор силу не потеряло.

– Что за проклятие-то?

– Проклятие-то? – Фредерик долго молчал, уставившись в кружку с вином. Я уже подумал, что шут слишком пьян и забыл, о чем рассказывал, но он все-таки закончил: – Хорошее проклятие вышло. Даже если бы она долго думала, вряд ли бы придумала что-то лучше. Сказала она тогда: «Нравится тебе быть шутом – так будь им всю жизнь. И пусть тебе от каждой твоей шутки будет так же скверно, как мне сейчас!» Парень посмеялся над ее словами, хотел отшутиться, как привык это делать, да в тот же момент навалилась на него такая тоска – хоть в колодец головой. Так и пошло с того дня: и тошно ему от каждой шутки, а перестать шутить не может… Вот так бывает…

Циркачи колобродили почти всю ночь и повалились спать прямо вокруг костра кто где сидел. Я тоже заставлял себя не спать, хотя по понятным причинам и не мог пить вино – просто не доверял кошачьей натуре. Засну опять и просплю до полудня. А Сароз может ведь, пусть и с опозданием, но заподозрить неладное. С него станет приставить ко мне соглядатаем того же Синяшу – парень за что-то с самого начала невзлюбил нас с Булыгой, будет шпионить за мной с удовольствием.

С первыми петухами я забросил за спину изрядно полегчавший мешок и затемно покинул табор. Прощаться с Булыгой не стал. Не то чтобы я не доверял гиганту – на мой взгляд, он слишком простодушен для предательства, но именно по простоте душевной мог ляпнуть лишнее кому-нибудь из циркачей. А бежать со мною он твердо отказался… так чего лишний раз душу травить? Может быть, ему и правда будет лучше с циркачами?