Двадцать девятого августа Тимашук сняла у Жданова кардиограмму и, увидев инфаркт, написала письмо на имя начальника охраны Сталина Власика, которое передала начальнику охраны Жданова Александру Белову. Белов сообщил содержание письма находившейся на Валдае жене Жданова, Зинаиде Александровне, остроту языка которой знал даже Сталин. Она сразу обратилась к врачам, произошел тяжелый разговор.

Тридцать первого августа Жданов умер. На фоне массы негативных фактов в истории лечения смерть члена Политбюро должна была закончиться расследованием.

Но на свое письмо Тимашук не получила ответа. Тогда она пишет второе письмо и 15 сентября 1948 года отправляет его А. А. Кузнецову. Кузнецов еще в силе. Он приезжал на Валдай, когда умер Жданов. (Еще приезжали Вознесенский и Попков, первый секретарь Ленинградского обкома, — все фигуранты будущего «ленинградского дела».) Но от Кузнецова кардиолог ответа не дождалась. Она не знала, что ее первое письмо Власик передал Абакумову, а тот — Сталину.

Сталин не был склонен начинать расследование, так как он знал, что Жданов был тяжело болен. Врачебная ошибка? Спор профессионалов? Это ничего не меняет, Жданова не воскресишь. Письмо Тимашуку шло в архив, где пролежало до 1951 года, когда Рюмин, допрашивая Этингера, добился у него признания, что он недолюбливал своего пациента, секретаря ЦК и члена Политбюро Щербакова, и тот скоропостижно скончался. Следователь связал оба факта.

Абакумов знал, что добытые Рюминым доказательства «террористической деятельности» Этингера ничего не стоят, и обвинил Рюмина в непрофессионализме. Но вместо того, чтобы уволить, простил валявшегося у него в ногах подполковника. Это была роковая ошибка генерал-полковника.

Этингер был не просто врач, он был хороший специалист, его приглашали и в семью Берии. Правда, Этингер был антисоветски настроен, его телефон прослушивался, и однажды была зафиксирована такая фраза: «Тот, кто смог бы освободить страну от такого чудовища, как Сталин, стал бы героем» 622.

На Этингера как на еврейского националиста-антисоветчика указал на допросе секретарь ЕАК Фефер. Таким образом, от «дела ЕАК» протянулась ниточка к «делу врачей», а вскоре от «дела врачей» — к «делу МГБ», где засевшие «еврейские националисты» (вместе с попавшим под их влияние Абакумовым) препятствовали раскрытию «террористических замыслов» против советского руководства. Добавим к этому корейскую войну, ожидание атомного нападения США, чистки в Восточной Европе, борьбу группировок в Кремле.

Под колесо ждановской смерти попал и начальник Главного управления охраны Н. С. Власик, «вечная тень» Сталина со времен Царицынской обороны. На стенограмме врачебного консилиума, состоявшегося 6 сентября 1948 года, на котором был определен диагноз — гипертоническая болезнь (а не инфаркт, что было на самом деле!), Власик написал: «Министру доложено, что т. Поскребышев прочитал и считает, что диагноз правильный, а т. Тимашук не права» 623.

В устранении Абакумова были заинтересованы сразу три самых влиятельных члена Политбюро: Маленков, Берия, Хрущев. Для Хрущева Абакумов был опасным свидетелем, хорошо знавшим его роль в репрессиях на Украине. Поэтому Абакумов был обречен. Он под пытками не подписал ни одного протокола и был расстрелян уже после смерти Сталина и прихода к власти Хрущева.

Но даже из Лефортовской тюрьмы искалеченный и обреченный Абакумов отомстил Рюмину. Он написал в октябре 1952 года Берии и Маленкову, что Рюмин интересовался «внутренними отношениями в Политбюро, пользуясь информацией из совершенно секретных докладных, направлявшихся МГБ Сталину» (П. Судоплатов). Кроме того, кардиолог Софья Карпаи, несмотря на избиения, не подписала признания в умысле на убийство Жданова, и Сталин увидел, что рюминская схема заговора врачей посыпалась. Рюмин был уволен в ноябре 1952 года и расстрелян после смерти Сталина.

Так, благодаря рюминской активности, приведшей к запуску «дела врачей» и выдвижению Игнатьева в МГБ, образовался новый центр власти — Маленков, Берия, Хрущев. Между ними были тайные противоречия, которые ярко проявятся позже, а пока все они были заинтересованы в глубокой чистке органов ГБ и шире — всего партийного руководства.

Игнатьев не устраивал Берию, так как был «кадром Маленкова», но у Игнатьева первым заместителем был С. А. Гоглидзе — бериевский выдвиженец. Затем Гоглидзе отправили служить в Узбекистан, но в Москву перевели министра ГБ Белоруссии Л. Ф. Цанаву на должность начальника Второго главного управления МГБ (контрразведка).

Игнатьев выдвинулся в годы индустриализации, а после войны был вторым секретарем ЦК Компартии Белоруссии. Он не проявлял жестокости, был порядочным человеком, насколько это было тогда вообще возможно. В 1952 году перенес инфаркт. (Игнатьева к «делу врачей» не очень допускали. — Ф. Бобков.) После смерти Сталина Берия, получив контроль над органами госбезопасности, стремился уничтожить Игнатьева, но не удалось.

Между тем, несмотря на увольнение Рюмина, «дело врачей» уже двигалось самостоятельно или, точнее говоря, — усилиями Маленкова, Берии и Хрущева. Были арестованы П. И. Егоров, его предшественник в Лечсануправлении А. А. Бусалов, личный врач Сталина В. Н. Виноградов, В. X. Василенко, М. С. Вовси (двоюродный брат Михоэлса), Б. Б. Коган. 15 декабря 1952 года был арестован Власик. Он признался: «Я и Абакумов не приняли мер по проверке заявления Тимашук, и теперь я понимаю, что этим мы, по существу, отдали ее на расправу Егорову» 624.