Сталинское восприятие страны как единой экономической системы и как геополитического явления выразилось во множестве решений, которые работают и в постсоветское время. Перечислим некоторые: Северный морской путь, «второй» экономический центр России (Урал — Сибирь), выход советского Дальнего Востока в Тихий океан через глубоководный пролив (Курильские острова), создание Северного флота, создание высокотехнологичной промышленности, развитие образования и науки, освоение природного потенциала. И еще, конечно, модернизация всей экономики и создание огромного слоя образованных людей, который и являлся стержнем советского общества.

Говоря о Сталине, обычно на первое место ставят насилие и жестокость его правления. По-человечески это можно понять, но если смотреть на Сталина как на историческое явление, подобное Петру Великому, Наполеону, Кромвелю, Бисмарку или Мао Цзэдуну (а так только и надо смотреть), то надо исходить из формулы Маркса «насилие — повивальная бабка истории».

Поэтому, говоря о главных выводах, мы выдвинем на первое место два обстоятельства — его заслуги в государственном строительстве и его катастрофу (неспособность перейти от тоталитаризма к демократии). По сути, Сталин отразил судьбу Петра Великого, создавшего для управления империей интеллигенцию, которая в 1917 году, не получив должных прав на участие в управлении страной, обрушила имперский строй. Сталинская интеллигенция (ее дети и внуки) проделала это в 1991 году и осудила великую коммунистическую реформацию, не осмыслив ее. А осудив без осмысления, Россия осудила и себя. («Прошедшее нужно знать не потому, что оно прошло, а потому, что, уходя, оно не унесло своих последствий». — В. Ключевский.)

Судьба этого человека печальна: несчастливая личная жизнь, самоубийство жены, несложившаяся жизнь детей. Созданного им государства больше нет. Песок истории равнодушно засыпает его дела. И только одно его дело — коммунистический Китай — процветает.

Поэтому вспомним давнюю историю. В 1901 году после подавления народного восстания в Китай вошли войска России, Англии и Германии. На переговорах в Пекине во дворце императрицы Цы Си английский дипломат иронично заметил китайскому министру иностранных дел, глубокому старику, что, мол, зачем вы с нами спорите, ведь вы фактически побежденная страна. На это китаец ответил: «Давайте вернемся к этому разговору через сто лет».

Возможно, этот китаец был собратом нашего героя.

Известно, что любимым писателем Сталина был Антон Павлович Чехов, который, как и наш герой, поднялся из самых низких слоев населения исключительно благодаря своему таланту и воле. Именно чеховские рассказы наизусть читал Сталин юной гимназистке Наде Аллилуевой, чем (вкупе с героическим обликом революционера) и очаровал ее сердце.

Также известно, что Сталин спокойно относился к другим гениям русской литературы, а Достоевского считал вредным, так как тот обличал революционеров.

Поэтому, заканчивая это жизнеописание, воспользуемся нравственной мерой Чехова для оценки духовной сущности данной исторической личности. Юридических доказательств такого подхода у нас, конечно, нет, но мы исходим из того, что гении выразили свое время наиболее полно и дали нам метод его познания. А Чехов и Сталин — дети XIX века, породившего все нравственные катаклизмы века последующего.

Вспомним повесть «Дуэль», где главные герои, фон Корен и Лаевский, представляют две ипостаси человеческой натуры — рационалистичному деятельному фон Корену противостоит слабовольный и неспособный к положительной деятельности Лаевский. В известном смысле это калька прекраснодушного Обломова и прагматичного Штольца из романа «Обломов» И. Гончарова, где милый Илья Ильич Обломов оказывается непригодным для деятельной жизни.

Но у Чехова все тоньше и поднимается к вопросу о христианских ценностях бытия, а это именно то, что нам и нужно. Так, фон Корен считает Лаевского вредным для общества, а его устранение — благом, так как устраняется отжившее и ненужное. Он намерен убить Лаевского на дуэли, и только по случайности этого не происходит.

Зато случается другое: Чехов осуждает умного, твердого, прогрессивного фон Корена, который дерзнул взять на себя миссию Господа. И здесь Чехов будто поворачивает к нашему герою волшебное зеркало.

Молодой дьякон, один из немногих симпатичных персонажей повести, пытается раскрыть фон Корену глаза на его главную ошибку: «Вот вы все учите, постигаете пучину моря, разбираете слабых да сильных, книжки пишете и на дуэли вызываете — и все остается на своем месте, а глядите, какой-нибудь слабенький старец Святым Духом пролепечет одно только слово или из Аравии прискачет на коне новый Магомет с шашкой, и полетит все у вас вверх тормашкой, и в Европе камня на камне не останется… Вера без дела мертва есть, а дела без веры — еще хуже, одна только трата времени и больше ничего».

И что бывший семинарист Сталин видит в этом зеркале? То, что он страшный грешник? Так все исторические деятели страшные грешники.

Вопрос в другом. Было ли что-то, что может искупить вину? Была ли вера? Был ли промысел Божий?

Перед этим вопросом кажутся мелкими его оценки Черчиллем и Мао Цзэдуном. Хотя неизвестно, есть ли вообще на него ответ.

Он, безусловно, верил, что революционным насилием и идеалом земной справедливости можно осчастливить людей. В этом смысле Сталин — человек идеи, даже, скажем, ее апостол. Потом, когда началось государственное строительство вокруг этой идеи, а он стал прорабом и игуменом, он понял, что страна, доставшаяся ему, не поддается линейному трансформированию. Остальное — понятно: социальная инженерия, вмешательство государства во все сферы жизни, геополитическая борьба с более сильными соперниками. И при этом — отсутствие для полноценной борьбы необходимых ресурсов, живущее преимущественно в архаичной культуре большинство населения, подавление частных свобод во имя блага государства, что вылилось в неуважение к человеческой жизни. И что раздавило даже его детей.