– Нет, сегодня у меня не особенно много было дела... Теперь лучше идет.

– Однако сколько снесли на погост?

– Всего трое умерло... Вчера одна девочка... Так жалко!

Она сдержала слезы и отвернулась.

– Обо мне что...
– начала она, меняя тон, - здесь у меня другое на душе.

– Об нас сокрушаетесь небось? Так это напрасно! Чего разбирать, Калерия Порфирьевна? Никто ни в чем не виноват! Каждый в себе носит свою кару и свое оправдание.

С отъезда Серафимы они еще ни разу не говорили об "истории". Теркин избегал такого объяснения, не хотел волновать ее, боялся и еще чего-то. Он должен был бы повиниться ей во всем, сказать, что с приезда ее охладел к Серафиме. А если доведет себя еще до одного признания? Какого? Он не мог ответить прямо. С каждым часом она ему дороже, - он это чувствовал... И говорить с ней о Серафиме делалось все противнее.

Серафима чуть не выгнала Калерии, когда та пришла к ней, вся в слезах, со словами любви и прощения... И его она в первый день принималась несколько раз упрашивать за свою "злодейку".

– Неужели так все у вас и порвано?
– спросила Калерия и поникла головой.

Ей заметно нездоровилось.

– Я готов исполнить что нужно... позаботиться о судьбе ее.

– Эх, голубчик! Это на вас не похоже. Ведь она не за деньги сошлась с вами.

– Я этого не говорю!

– Бросите вы ее... она погибнет. Помяните мое слово.

– Что ж мне делать?
– почти крикнул он и встал со стула.
– Я не могу напускать на себя того, чего нет во мне. Ну любил и привязался бы, быть может, на всю жизнь... На женитьбу пошел бы раньше. Но одной красоты мало, Калерия Порфирьевна. Вы говорите: она без меня погибнет! А я бы с ней погиб... Во мне две силы борются: одна хищная, другая душевная. Вам я как на духу покаюсь.

Он круто повернулся и опять подсел к ней. Ему вдруг стало легко и почти радостно от этих слов. Потребность новой исповеди перед ней назрела. Ничего уже он не боялся, никакой обмолвки...

– Погиб бы я с ней! У Серафимы в душе Бога нет!.. Я и сам в праведники не гожусь... Жил я вдалеке от помыслов о Божеском законе... На таких, как вы, мне стыдно смотреть... Но во мне, благодаря Создателю, нет закоренелости. И я почуял, что сожительство с Серафимой окончательно превратило бы меня в зверя.

– Как вы жестоки к ней!
– тихо вырвалось у Калерии.

– Нет, ей-ей, не жесток!.. И верьте мне, родная, я не хочу прикрывать таким приговором собственную дрянность. Она кричала здесь: "все мужчины - предатели!" В том числе и я, первый... Что ж... Ко мне она прилепилась... Плотью или сердцем - это ее дело... Я не стану разбирать... Я ей был дороже, чем она мне, - каюсь. И стал я распознавать это еще до приезда вашего. На ярмарке, в Нижнем, встретился я с одной актрисой... когда-то ухаживал, был даже влюблен. Теперь она совсем свихнулась и вдобавок пьянчужка, по собственному сознанию, а с ней у меня чуть не дошло...

Он остановился и покраснел. Это признание вылетело у него легко, но тотчас же испугало... Ему совестно было поднять глаза на Калерию.

– Вот видите, Василий Иваныч... Вы повинились ли ей?

– Нет, скрыл, и это скверно, знаю! Но тогда-то я догадался, что сердцем моим она уже не владеет, не трогает меня, нет в ней чего-то особенного, - он чуть было не обмолвился: "того, что в вас есть".
– Если б не ее ревность и не наш разрыв, я бы жил с ней, даже и в законном браке, без высшей душевной связи, и всякому моему хищничеству она стала бы поблажать. Вас она всегда ненавидела, а здесь впервые почуяла, что ей нельзя с вами тягаться.

– В чем, голубчик?

Щеки его запылали. Он смешался и мог только выговорить:

– Ни в чем нельзя... кроме чувственной прелести. А прелесть эта на меня уже не действовала.

Он смолк и глубоко перевел дух. Калерия, бледная и с поблеклым взглядом, вся сгорбилась и приложила ладонь к голове: ей было не по себе - в голове начиналась тяжесть и в ребрах ныло; она перемогалась.

– Любовь все может пересоздать, Василий Иваныч... Как умела, она любила вас... Пожалейте ее, Христа ради! Ведь она человек, а не зверь...

– Я ей простил... Да и как не простить, коли вы за нее так сокрушаетесь? Вы! Не меня она собралась со свету убрать, а вас! Ее ни прощение, ни жалость не переделает... Настоящая-то ее натура дала себя знать. Будь я воспитан в строгом благочестии, я бы скорее схиму на себя надел, даже и в мои годы, но вериг брачного сожительства с нею не наложил бы на себя!

Теркин схватил ее руку, - она уже сняла с нее перевязку, - и придержал ее в своих руках.

– Калерия Порфирьевна! Н/ешто мне не страшно было каяться вот сейчас? Ведь я себя показал вам без всякой прикрасы. Вы можете отшатнуться от меня... Это выше сил моих: любви нет, веры нет в душу той, с кем судьба свела... Как же быть?.. И меня пожалейте! Родная...

Губы его прильнули к прозрачной руке Калерии. Рука была горячая и нервно вздрагивала.

– Не целуйте!.. Голубчик! Василий Иваныч... За что? Да и боюсь я...

– Чего?

– От меня еще прикинется к вам болезнь... Знаете... сколько ни умывай руки... все есть опасность... Особенно там, в избах.

И, спохватившись, как бы не испугать его, она заговорила быстрее. Он заметил, как она коротко дышала.

– Скорблю я за вас, милый вы мой Василий Иваныч. Вас я еще сильнее жалею, чем ее. То, что вы мне сейчас сказали, - чистейшая правда... Я вам верю... Господь вас ведет к другой жизни, - это для меня несомненно... Вы меня ни за ханжу, ни за изуверку не считаете, я вижу. Во мне с детства сидит вера в то, что зря ничего не бывает! И это безумие Серафимы может обновить и ее, и вашу жизнь. Известное дело... Любви два раза не добудешь... Но какой? Мятежной, чувственной вы уже послужили... Серафима еще больше вашего... Я об одном прошу вас: не чурайтесь ее как зачумленной; когда в ней все перекипит и она сама придет к вам, - не гоните ее, дайте ей хоть кусочек души вашей...