– За такие слова вас в тюрьму посадят!

– Благородный доносчик…

– Вы меня выведете из себя, я гайдамаков вызову! Расходитесь по-доброму!

– Где министр? Давайте сюда министра!

– Министр просил передать, что сегодня он никого принять не может. Сегодня после обеда будет собрание в Бродской синагоге, и министр просит всех прийти туда, он будет речь держать.

– Что говорит этот молодой человек? – спросил Шмая, толкнув Хацкеля. – Он просит прийти после обеда? В таком случае придется ему подождать. Уж я и не припомню, когда мы обедали.

Шмая и Хацкель вышли из дому и двинулись переулочками, – авось найдется какая-нибудь работенка. В одном из дворов их остановил старый барин и попросил разрубить на дрова забор. Наши друзья тут же принялись за работу, и спустя какой-нибудь час во дворе лежала груда крашеных щепок,- все, что осталось от резного забора, ограждавшего славный садик старика. Хозяин был очень доволен: не придется больше охранять забор от соседей, нуждавшихся в дровах, и дров хватит на несколько недель.

Друзья уже закончили работу, когда Шмая вспомнил, что министр собирался сегодня выступить с речью в Бродской синагоге. Пока добрались до синагоги, уже стемнело. В зале было полным-полно народу. Шмая и Хацкель кое-как протолкались и остановились у дверей.

Извозчик осматривал красивую разрисовку, резной киот, где хранятся свитки торы, сверкающие люстры и удивлялся:

– Видишь, Шмая?

– А что же, слепой я, что ли? Ты лучше погляди, какие сытые рожи у этих, в шубах… Они, видать, на власть не жалуются…

– Да, неплохо живут. Нам бы так…

– А взгляни, что творится наверху, в женской молельне. Беднота. Мастеровые. А беженцев!…

Вдруг раздались крики, к столу подошел какой-то толстяк с черной окладистой бородой и объявил:

– Господа! Сейчас выступит наш пан министр…

На возвышение поднялся человек средних лет, в котелке, с продолговатым самодовольным лицом, украшенным светлыми усиками.

Он достал из бокового кармана пачку бумаг, надел пенсне, нервно огляделся по сторонам, Остановил свой взгляд на галерке, на женской молельне, поморщился: зачем, мол, столько простого люда напустили. Он прокашлялся и начал читать. Наши путешественники услышали речь примерно такую:

– Господа! В переживаемый нами исторический момент каждый индивидуум в отдельности должен стремиться быть достойным той высокой народной миссии, ради которой мы и созвали это репрезентабельное собрание… Создание еврейского министерства является следствием потрясающей участи избранного еврейства в диаспоре. Благодаря самоотверженному и благожелательно-внимательному великодушию нового правительства батька Петлюры, а также регламентационным действиям руководителей облегчается восстановление, требующее, конечно, надлежащей стабилизации и модернизации, вытекающей из консолидации и последовательности…

– Молодой человек, нельзя ли покороче? – крикнул кто-то сверху. – Скажите лучше, когда кончатся погромы?

Крики раздавались со всех сторон. Министр, вытирая платком пот с раскрасневшегося лица, пытался перекричать всех.

– Господа! Именем закона предупреждаем вас, – если вы не будете вести себя корректно и с должным уважением к министру и правительству, я буду вынужден вызвать роту гайдамаков. Большевики вас избаловали!

И, не дождавшись тишины, министр, слегка спотыкаясь, продолжал:

– Мы должны гордиться тем, что имеем специальное министерство с собственной компетенцией и регламентацией, подчиненное в порядке субординации Центральной Раде и тому подобное. Из-за самообороны и различных произвольных отрядов, созданных в городах и местечках, возникают все несчастия. Наш долг – немедленно сдать оружие, а всех сопротивляющихся передать суду нового правительства. Помните, господа: лояльность и подчинение!…

– Позор!

– Долой этого шута!

– Продажная душа!

Синагога ходуном заходила. Хацкель вдруг почувствовал, как Шмая пробивается к возвышению, тоже, видимо, желая произнести несколько слов. Он ухватил его за полу шинели.

– С ума сошел, Шмая! Куда ты лезешь? Не видишь, что ли, какая буча поднялась? Уж если господина министра не уважили, так ведь тебя в куски разнесут, – высунь только нос…

– Не твое дело, Хацкель, не вмешивайся! – ответил кровельщик, вырываясь из цепких рук соседа, и пробился к возвышению, где стоял расстроенный министр и синагогальные служки.

– Как вам не стыдно, люди! Ведь вы же слова сказать не даете! – крикнул Шмая- разбойник, подойдя вплотную к столу.

Народ понемногу затих, увидав, что у возвышения стоит простой человек в солдатской шинели.

– Вот видите, – громко проговорил министр, вытирая со лба пот и держа пенсне в вытянутой руке, – постыдились бы простого солдата!

Шмая всей грудью налег на стол. Министр, служки и все прочие, кто стоял рядом, отошли в сторону и ждали, пока незнакомый солдат утихомирит разбушевавшуюся публику.

– Я спрашиваю вас, люди, где совесть? Почему вы не даете выслушать умное слово? – кричал Шмая, указывая на министра. – Сам министр с вами беседует, а вы ведете себя хуже, чем в кабаке. Стыд и позор!