– Уж кто-кто, а я тебя хорошо знаю,- вмешался Хацкель.

– Ай, боже мой, к чему ссориться? – смиренно качал головой Авром-Эзра. – Соседи не должны быть кровными врагами. Стыд какой! Ведь в священном писании так прямо и сказано…

– Что же вы не вспоминаете о писании, когда людям помочь надо? – опять разозлился Шмая. – Почему не вспомните, если вы такой знаток священного писания, «Око за око, зуб за зуб»? Эх, вы! Убирайтесь отсюда! Скорее!

– Стало быть, Шмая, ты гонишь нас из своего двора? – сказал Авром-Эзра, зло усмехаясь. – В таком случае могу тебе напомнить кое-что. Двор этот давно уже не твой, а мой. Когда ты был на фронте, твоя жена взяла у меня четыре пуда ржи и заложила дом…

– Вон из моего двора! – Шмая замахнулся палкой, и глаза его зажглись злобными огоньками. – Пошли отсюда!

– Смотри пожалуйста, совсем как Овруцкий! Два сапога – пара, – с притворной улыбочкой проговорил Авром-Эзра. – Думаешь, я тебя испугался? Я не из пугливых! Я могу укусить. И крепко… Пошли, Хацкель, разбойник разбойником остается! Ничего, проголодается, ко мне же на порог придет.

– Не доживете вы до этого, кровопийцы! – сплюнул Шмая и, разгневанный, вошел в дом.

– Шмая, к чему тебе ссориться с этими собаками? – сказала Рейзл, присаживаясь рядом с ним. – Ведь все у них в руках.

– Ничего, Рейзл, скоро все будет в наших руках.

– Пока суд да дело, они ещё на коне, – ответила Рейзл. – У кого сто рублей, тот и сильней…

– Ты так думаешь? У кого сто рублей, тот и сильней? – повторил Шмая и, помолчав, добавил: – Глупенькая, так было когда- то, теперь будет по-иному. Люди в тюрьмах сидели, на каторгу шли, в Сибирь, на фронтах, под Перекопом сражались, чтобы стало по-иному, и будет по-иному, по-нашему. Поняла?

– Ну что ж, я с тобой спорить буду? Пусть будет по-твоему. Но надо бы тебе зайти в совет. Насколько я поняла из слов Авром-Эзры, сейчас уже распределяют семена и землю…

Шмая пробрался в битком набитую людьми комнату сельсовета, где в густом облаке дыма сидел и просматривал бумаги Овруцкий.

– Привет, Шмая, садись! – председатель указал на стул, поднялся и, опираясь на костыли, протянул Шмае руку. – Садись, отдохни, только смотри не перевернись, а то стулья у нас на курьих ножках… Наш Азриель – милиция – не может раздобыть несколько хороших стульев у кулаков. Видал парня? – указал Овруцкий на долговязого Азриеля, носившего на рукаве красную повязку, а на плече потертую винтовку, из которой, видимо, давно не стреляли. Парень покраснел и ответил сердито:

– Ну, что же я могу сделать? Откуда я возьму стулья?

– Слыхали? – сказал председатель. – Чтобы милиция задавала такие вопросы! Сходил бы к Цейтлиным и одолжил несколько стульев! Тебя теперь все обязаны уважать.

– Хацкель мне уже однажды пообещал заменить ногу метлой.

– Тебе? Милиции? – расхохотался Овруцкий. – Ну, братец, с такой милицией мы недалеко уйдем. А ты что ответил?

Парень покраснел до ушей.

– Сказал, чтобы он имел уважение к власти и разговаривал с нею не как извозчик, не то как возьму его за жабры, так из него и дух вон…

– Так и сказал, или это только здесь ты такой герой?

Парень промолчал и, взяв с собою несколько ребят, пошел искать стулья.

– Хорошо, что ты пришел, – обратился председатель к кровельщику. – Земли у нас мало, обрабатывать ее нечем, семян – горсть. Вот и попробуй разделить так, чтобы все были довольны…

Шмая с минуту просматривал список, и на лице у него появилась привычная добродушная улыбка. Он разгладил усы, сдвинул фуражку на макушку и сказал:

И в самом деле трудновато. Я по части этой грамматики не больно силен. Рассказывают, однако, такую историю…

Шмая не успел начать свою историю, как снова появился запыхавшийся Азриель:

– Чего вы тут сидите? Там бьют, режут…

– Где бьют?

– Кого режут?

– Азриель, расскажи толком, что случилось? – Овруцкий взял костыли и вышел из-за стола.

– Авром-Эзра с Хацкелем и всей их бандой налетели в поле на ребят, которые пашут, и творится что-то ужасное! Гедалье голову проломили…

– А милиция что делает?

– Какая там милиция? Три человека – тоже мне милиция!

– Пошли! – кинул Овруцкий, и все направились за ним.

В поле возле разбросанных мешков с семенами люди увидели Авром-Эзру Цейтлина с деревянным дышлом в руках. Он был разгорячен и растрепан, бороду разметал ветер. Неподалеку стоял извозчик Хацкель с топором и ещё несколько незнакомых людей с палками. Увидав толпу, бежавшую сюда, растерялись, стояли неподвижно.

Женщины принялись приводить в чувство Гедалью, лежавшего на вспаханной земле, избитого и едва дышавшего.

Овруцкий стоял багровый от злости, опираясь на костыли, и смотрел на окровавленного человека.