Понятно… Шмая слушал приказ секретаря, и сердце у него разрывалось от горя. Голова кружилась. В горле комом стояли слезы.

Над головой простиралось синее звездное небо, далеко на реке квакали лягушки… Теперь ему предстоит пройти по колхозу и сообщить приказ. Как у него язык повернется сказать, чтобы люди покинули дом, подожгли мельницу и амбары, разрушили электростанцию…

Подошел к дереву, на котором висел кусок рельса – в него звонят, когда созывают на работу или на пожар. Шмая схватил кусок железа и хотел было начать звонить, но тут же спохватился. Зачем пугать маленьких детей и женщин? Секунду он стоял в нерешительности, потом направился к дому Оврудкого. Осторожно постучал в окно…

Вскоре весь колхоз был уже на ногах. Люди готовились в дальний путь. На улице было шумно, дети и женщины плакали.

Шмая готовил телегу для жены и детей. Он делал свое дело молча, не говоря ни слова и не глядя в ту сторону, где Рейзл, вся в слезах, упаковывала какой-то скарб. Вдруг точно гром обрушился на поселок, в доме сразу стало темно. Дети закричали, Рейзл схватила Шмаю за руку:

– Шмая, возьми детей, бежим!…

– Спокойнее, Рейзл! Это работа Овруцкого… Взорвали электростанцию.

Остались считанные часы. Надо отправляться в путь-дорогу… Почему его не взяли в армию? Не пустили на фронт? Неужели и вправду сюда придут фашисты? Будут валяться в кованых своих сапожищах на его кровати, будут пить его вино, жрать его хлеб?! Куда люди бегут? Надо взять в руки топоры, ломы, оглобли и встретить врага по ту сторону деревни!

Он взглянул на Рейзл и вспомнил, что все молодые мужчины ушли на фронт. Кто тут остался, прости господи… Дети, женщины, старики. Шмая поднялся с места, ему было досадно, что в такое время он оставил. Ов- руцкого одного и возится у себя дома. Сказав Рейзл, что сейчас вернется, он быстро пошел по улице.

Резкий запах носился в воздухе. По канавам текли ручьи красного вина, вылитого из погребов. Шмая шел, избегая встречи с людьми. Овруцкий ходил вдоль подвод, проверял, хорошо ли уложены вещи, как устроены дети, женщины, спрашивал у пастухов, сосчитано ли стадо…

– Перестаньте плакать! Мы скоро вернемся, – пытался он успокоить женщин.

– А, Шмая… Хорошо, что ты пришел. Нам приказано спасти людей и вывести стадо. Тебя правление назначило старшим, ты отвечаешь за эвакуацию скота, это государственное дело, государственное, понимаешь?

– Государственное? – поднял глаза Шмая.

Шмая пошел к большому стаду. Пастухи окружили его.

– Дядя Спивак, вы теперь наш начальник.

– Что поделаешь… – ответил Шмая, принимая бич. – Кем я только на своем веку не был! Теперь стал пастухом. Ну что ж, пошли, ребята!

Через несколько минут подводы двинулись в путь. За ними шло колхозное стадо. Шмая тяжело шагал, понурив голову, не оглядываясь. Позади осталось любимое село, дом, в котором он прожил чуть больше двадцати лет…

День за днем тянулся обоз. Останавливались, только чтобы напоить лошадей, подоить коров, и тут же двигались дальше.

Однажды послышался дальний грохот. Он приближался, как мощная волна. Самолеты… Земля дрогнула. Доносились глухие взрывы, и огромные клубы дыма и огня взмыли кверху.

Шмая попытался успокоить людей:

– Разве станут они бросать бомбы на женщин и детей? на скот? Не может этого быть!

– Ну конечно, Шмая, они тебя постесняются! – кричала Рейзл, подгоняя лошадей.

– Сгореть бы этим бандитам! Смотрите, они село подожгли!

Самолеты повернули к полю, спускаясь все ниже и ниже. Люди с детьми на руках побежали в поле, легли, заслоняя глаза, чтобы не видеть летающих хищников, затыкая уши, чтоб не слышать зловещёго рокота.

Шмая стоял посреди тракта и смотрел на разбегающихся людей, на перепуганное стадо. Коровы подняли страшный рев, лошади рвались из оглобель. Шмая стал загонять стадо в пшеницу, когда над головой, точно закипев, дико рассвистелся воздух и рядом начали подниматься столбы земли. Шмая упал, закрыл глаза. Когда через несколько минут он пришел в себя, немецкие летчики обстреливали из пулеметов людей и стадо.

…Остаток дня и всю ночь обоз без остановки шел по тракту. С возов и арб доносились стоны раненых и обессилевших людей…

А до большого города, где стояли эшелоны, все ещё было далеко.

Овруцкий сел в двуколку и погнал лошадь к ближайшей маленькой станции. Через час он вернулся повеселевший: на станции грузится эшелон и рабочие местного механического завода, собиравшиеся эвакуироваться, возьмут с собой колхозников.

– Торопитесь, братцы, – кричал председатель, – последний поезд скоро уйдет!