Соскальзываю вниз, бреду в угол к бачкам и отливаю из организма лишнюю жидкость. На обратном пути заворачиваю к стоящему у двери бидону. Зачерпывая воду, роняю внутрь пакетик и неторопливо пью, считая от нечего делать глотки…

Готово. Через пару минут препарат вместе с емкостью из пленки растворится, и никто ничего не заметит.

– Марк Наумович, шо вы имеете сказать за боцмана?

– За Шмаля? Да шоб я видел его на одной ноге, а он меня одним глазом!

– За что ж вы его так?

– Лучше спросите: шо он такого сделал, шо б ему хорошие люди улыбались?! – разливает повар по чашкам наваристый куриный суп.

Середина следующего дня. Это я определил не по китайским часам Велика, а по приходу кока – когда ему дозволяют подкормить нас приличной пищей, он старается наведаться после обеда. Так ему удобнее, а нам сытнее.

– И все же, Марк Наумович? – медленно сползаю с полки. – Для ненависти, согласитесь, нужен приличный повод.

Ловлю на себе ленивые взгляды двух пиратов, как обычно дежурящих возле раскрытой настежь двери, и демонстративно держусь за живот.

– Шмаль же всегда разоряется без копейки денег! То ему соли мало, то суп густой – всегда недоволен! И никогда не говорит «спасибо»! – возмущается повар. Завидев мои страдания, меняется в лице: – А шо вы согнутый пополам, Глеб Аркадьевич?

– Кишки пучит. И слабость… аж руки трясутся.

– А вы поешьте нормальной пищи, – протягивает он тарелку, – и все у вас пройдет. Как с белых яблонь дым.

– Спасибо, – с удовольствием вдыхаю волшебный аромат наваристого бульона и с сожалением осознаю: если проглочу пару ложек, то через секунду моя голая жопа зависнет над ближайшим бачком.

– К такому обеду водочки бы не мешало грамм по триста на брата, – ударно трудится ложкой Стасик.

Этому чертяке все похрену! Вылакал за полдня кружек пять «мертвой» водицы и хоть бы разок для приличия пёрнул.

Рябов морщится:

– Не-е. Уйдет «як в суху землю».

– Это почему же?

– Что за радость пить, когда не знаешь: доживешь ли до похмелья? И потом… требуха чего-то побаливает. Мать ее…

– Тогда, – разоряется дальше Велик, – меню нашего ресторана предлагает вам замечательный коктейль «Спящий засранец».

– Что за гадость?

– Пятьдесят грамм снотворного, пятьдесят – слабительного.

– А у меня и кишки пучит, и температура подпрыгнула, – подает голос Торбин.

Вид у него и впрямь не ахти: бледный, тяжелое дыхание и та же слабость. Озадаченный повар ставит на пол кастрюлю, подходит к Валерию, прикасается ко лбу тыльной стороной ладони.

– Да вы скоро закипите! – ползут его брови кверху.

Ложка Стасика перестает скрести тарелку.

– Знаете, что я вам скажу, – с трудом глотает он вставший в горле ком, – был разок на практике от мореходки… На самоходной барже стояли под Астраханью, а на берегу чучмеки арбузы на бахче выращивали. Мы у них купили полсотни штук по дешевке, а потом… в общем, эпидемия весь экипаж свалила. За пару дней все до одного слегли. Нас потом вертолетом в областную инфекционную больницу эвакуировали. Один, между прочим, помер…

Молоток. Хорошо играет роль: правдиво и жалостливо.

– Немудрено, – озадаченно чешет темечко Рябов. – Тут у нас полный набор для заразы имеется: и дерьмо в углу, и мухи, и этот чертов рис с протухшей рыбой…

Так, почва отлично вспахана и посыпана азотным удобрением. Пора сеять.

– Марк Наумович, – опять держусь за брюхо и морщусь от боли, – мы можем с вами договориться?

– А шо со мной договариваться?

– Нет, ну почему евреи всегда отвечают вопросом на вопрос?

– Кто вам это сказал, Глеб Аркадьевич?!

– Вот опять…

– Хорошо-хорошо. Говорите, шо вы уже хотели! Я завсегда в колпаке и со штопором.

– Не сомневаюсь. Марк Наумович, попробуйте объяснить главарю этой шайки, что нам срочно нужна медицинская помощь. Иначе это действительно закончится эпидемией и трупами в холодильнике.

– Сон сегодня приснился. Прям не сон, а человеческая трагедия.

– Рассказывай.

– Представляете, идем мы по шикарному городу… купили крабов, омаров, устриц, дорогого вина, бутылочку «Хеннесси» и, прикиньте, облом – на улице скамеек свободных нет.

Очередной ужастик в исполнении Стаса. Крабы, устрицы, омары… Нашел о чем рассказывать, скотина, когда в брюхе одни слюни!

– О! Кажись, и меня прострелило! – осыпается он с верхней полки и бежит в угол, на ходу расстегивая штаны.

– Наконец-то! Есть все-таки Бог на свете, – ворчит на второй полке Валерка.

Точно. Теперь все по справедливости.

Покончив с нехитрым занятием и выдержав мхатовскую паузу, Велик глубокомысленно выдает:

– Кто в армии служил, тот в цирке не смеется.