От прежней роскоши в комнате осталась лишь лепнина с теряющимся под слоями краски узором. Пол — истёртый, посеревший паркет, под раковиной — линолеум. Прямоугольная расшатанная мебель оформлена клеёнкой с узором натурального дерева. Диван обтянут выцветшей тканью в пятнах. На потолке на тонкой золотой ножке висел большой блюдообразный плафон. Конструкция очень напоминала перевёрнутую поганку. Золотая ножка махрилась от пыли и паутинок, а сквозь плафон, как в театре теней, просвечивали силуэты дохлых мух и каких-то неизвестных Димке крупных насекомых. Димка вспомнил, как в детстве ездил в Грузию к дедовскому однополчанину Эмзари. Сначала старики пили из бокалов, потом из рогов, потом Димкин дед снял со стены самый большой рог и выпил за своего боевого друга. Тогда шатающийся Эмзари оглядел комнату мутным взглядом и заметил люстру. Точно такую же, какую теперь видел Димка. Несмотря на протесты жены Наны и Димкиного деда, Эмзари кое-как свинтил неверной рукой плафон, заткнул пальцем дырочку посередине и потребовал наполнить образовавшуюся чашу до краёв…

Текло через край, рубаха Эмзари стала красной на груди и животе, как будто ему расквасили лицо. Но старый пулемётчик всё выпил. Утёр губы, передал плафон жене Нане и предложил покатать всех на белой «Волге». «Только у мэня и у Валэнтыны Тэрэшковой такая есть!» После чего рухнул на пол и заснул.

Не будь Нана чистюлей, не удалось бы Эмзари выкинуть такой финт. Вряд ли он стал бы пить из плафона, в котором за долгие годы образовалось целое кладбище летучих насекомых. Однако Димке не суждено было надолго погрузиться в воспоминания. Дверь распахнулась, вошли двое:

— Привет! Нас вместе поселили. Марат… Саша…

— Пушкер, то есть Миша… Михалыч… — Димка попытался выжать из своего неуютного псевдонима максимум простоты и пацанства, чтобы казаться своим. Вышло так себе, Димка смугился.

— Очень приятно… — Один из вошедших молодых литераторов оказался рассказчиком, другой — поэтом. Оба прижимали к груди стопки дырявого застиранного постельного белья. Предстоял делёж па троих двух спальных мест. Борьба за выживание всегда давалась Димке с трудом, но тут он решил не сдаваться. Оценив противника, Димка понял: Сашу, поэта с крашенными в белый цвет волосами, он дожмёт, а вот с прямым конкурентом по номинации — Маратом придётся повозиться.

— Кто успел, тот и съел, — полушутя-полусерьёзно сказал Димка, закидывая ногу за ногу и располагаясь на диване как можно удобнее.

— Это не честно, давайте бросать жребий, что значит «кто успел», плебейство какое-то! — мрачно и настойчиво пробубнил Марат, дважды моргнув выпученными глазами. Его череп сзади был абсолютно плоским, из-за чего казалось, что всё содержимое головы Марата выпирает через эти выпученные глаза.

«Плебейство!» Нашёлся аристократ! Однако Димка решил не начинать знакомство с человеком, у которого нервный тик и нет затылка, со ссоры и сам не заметил, как дёрнул ноздрями, «Всё-таки пять дней вместе жить, — рассудил Димка. — Может, кроме частого двойного моргания, у Марата ещё какие-нибудь фишечки есть. Типа бросаться на соседей по комнате с толстой пачкой своих рассказов». Жребий так жребий. Димка вырвал из блокнота листок, разорвал на три равные части. Марат-рассказчик внимательно следил за его руками — как бы не намухлевал. Димка взял ручку.

На одной бумажке ставлю крест, значит диван, ноль — кровать. На третьей ничего не ставлю. Кому пустая достанется, тот спит на раскладушке.

— Нет, не пойдёт, — запротестовал Марат.

— А что не так?

— Кровать лучше дивана, обозначай её крестиком, — Марат дважды моргнул. — Диван лучше раскладушки, значит галочка. А раскладушка хуже и дивана, и кровати, то есть — ноль.

Димка взглянул на рассказчика с недоумением. Крашеный поэт пугливо потупился.

— Как скажешь. — Димка пометил бумажки в соответствии с пожеланиями пучеглазого, скрутил в трубочки и бросил в лежащую под рукой шапку.

— Протестую! Это твоя шапка!.. — воскликнул Марат и заморгал пулемётной очередью. По всему было видно, что предпринятая попытка захвата дивана спровоцировала в нём паранойю и обострение тика.

— Ну и что с того, что моя? — поинтересовался Димка, начиная раздражаться. Марат, кусая губы, взглянул на поэта и моргнул вопросительно. Поэт неуверенно пожал плечами.

— Тяни, — сказал Димка, которому вся эта волокита стала надоедать. Марат сурово посмотрел в Димкины глаза, изо всех сил стараясь не моргнуть в этот величественный момент. И сунул руку в шапку. Долго рылся, наверное, искал потайные карманы с заготовленными бумажками с крестиками и, наконец, вытянул белый комочек. Развернул.

— Йес! — Марат радостно обнажил свои большие горчащие зубы и помахал перед Димкиным и Сашиным носами бумажкой с крестиком.

В шапку полез Саша.

Галочка.

В коридоре заливисто хохотала беременная рассказчица. Димка принялся изучать устройство раскладушки.

Перед обедом молодые литераторы собрались в холле второго этажа. Попечитель конкурса произносил речь. Кустистые чёрные брови, по-барски выпяченная нижняя губа и живот. Екатерининский маршал, по нелепой случайности облачённый не в расшитый камзол и белые рейтузы, а в серую пару, подпоясанный не широким шёлковым кушаком с усыпанной бриллиантами шпагой, а узким ремешком из кожзама с мобильником в дурацком чехле. Рядом с ним сидели члены жюри: модный писатель Гелеранский, диссидент-шестидесятник Зотов, авторша сериалов и пьес Окунькова, литературный критик Мамадаков и председатель жюри, старенькая поэтесса Липницкая. Молодые литераторы и две жены членов жюри сидели напротив. Одна жена, лицо которой показалось Димке знакомым, спрашивала у другой, натуральная ли бирюза у той в индийском браслете. Обладательница браслета гордо отвечала, что украшение куплено ею у вполне настоящего индуса, «чёрненького такого», в переходе со станции «Охотный ряд» на станцию «Театральная», а значит, бирюза очень даже натуральная. Когда маршал-попечитель взял слово, обе примолкли.

— Рад приветствовать вас, друзья, на очередном заседании нашего клуба молодых литераторов! Сегодня же, после обеда, мы начнём обсуждения. Прошу читать произведения друг друга… — Он похлопал пухлой ладонью по высоченной стопке бумаг. Прямо уголовное дело Ходорковского с сотнями свидетельских показаний и экспертиз. — …И принимать активное участие в обсуждениях…. — Тут его прервал собачий лай, донёсшийся снизу. Выпятив губу сильнее, маршал продолжил: — Пользуйтесь счастьем…

«Гав-гав-гав», заливались внизу уже не одна, а целых три псины. Видно, к тем двум барбосам, которых Димка уже видел, заглянул в гости приятель.