Корабль качало. У борта находился серый катер, который кидало о борт корабля. Не давали разбить эту скорлупку-катер, пожалуй, только висевшие между им и бортом крейсера большие черные кранцы. Катер находился у середины палубы. Она с ужасом представила, что снова ее ждет висячий трап. Даже Кураев, до сих пор старавшийся хохмить и балагурить, побледнел и сник, когда глянул за борт.

Она подошла к трапу. Боцман обвязал ее веревкой. В какой-то момент, спускаясь, она увидела, что висит над черной водой между катером и кораблем. Она зажмурилась, и вскоре ее приняли чьи-то сильные руки.

Оказавшись в каюте катера, она попыталась мысленно успокоить себя тем, что самое страшное позади. Но не тут-то было… Отойдя от корабля, катер стал совершенно беззащитным перед стихией. Нос его то и дело проваливался в черную бездну, на катер накатывала огромная волна, грозившая поглотить посудину с потрохами. С первой же минуты Калерию начало мутить. Не миновала эта участь и грозного начальника госпиталя. Он то и дело выбегал на палубу, где его выворачивало наизнанку. Она попыталась последовать примеру начальника, но ее удержали чьи-то руки. Кто-то из моряков сунул ей в руки целлофановый пакет. Скрючившись в углу каюты, она молилась о том, чтобы скорее закончилось это путешествие. Когда катер пришвартовался к причалу, Кураев нашел ее все в той же скрюченной позе. Необычайная бледность и искусанные в кровь губы как нельзя лучше обрисовали картину.

— Гони в госпиталь, — приказал он водителю «газика». Он сам на руках отнес ее в машину.

Открывшееся кровотечение стремительно уносило силы Калерии Петровны.

Весь остаток дня и всю следующую ночь в госпитале шла борьба за ее жизнь. К утру кровотечение удалось остановить. К концу недели вернулся домой экипаж капитана Дробышева. Кирилл еще не знал, что жена снова потеряла ребенка.

…Калерия лежала лицом к стене и, едва открыв глаза, вновь и вновь натыкалась взглядом на сложный рисунок покрывала. Она нашла, что собранные вместе квадратики и кружочки узора составляют собой лицо. Большие выпуклые глаза, квадратный нос, разинутый рот и широкий подбородок. Жуткое лицо. Надо же! Украсить таким покрывало…

Гобеленовое лицо пялилось на нее, в бездушном любопытстве скаля зубы. Иногда она закрывала глаза и на некоторое время засыпала, впадала в забытье. Просыпаясь, чувствовала сумерки, слушала завывание ветра за окном, хлесткие порывы дождя. Она не представляла, что сможет встать, что-то делать. Например, выйти на улицу и пройти сквозь этот дождь… Или говорить с людьми как прежде, отвечать на их вопросы, ходить на репетиции самодеятельности, заниматься делами женсовета…

Ею овладела не проходящая, вязкая, как туман, назойливая тоска. Не было сил и желания разговаривать. Не было сил ни на что.

Вечером со службы приходил муж, и она слушала его шаги по квартире, которые были окрашены тысячей оттенков его настроения. Вот он открыл кран в ванной. Умывается и поет. Ходит по кухне, готовит ужин и поет. Это он нарочно, старается показать, что бодр, как обычно, и не согласен с той мрачностью, которую она притащила из госпиталя в их дом. Кирилл поет, а ее слеза скатывается на вышитую «думку».

Вот шаги его, нарочито бодрые, направляются к ней. Сейчас он станет нянчиться с ней, бедный…

Он несет ей ужин, хотя наверняка знает, что она не станет есть. Сам он поел на камбузе и готовил специально для нее. Как будто ей необходимо есть, как раньше. Зачем теперь есть, зачем подниматься с постели, зачем жить? Зачем?!

— Лерочка, солнце мое, смотри, что я принес, — зовет Кирилл и гладит жену по голове. — Повернись, родная…

Как он не понимает, что мучает ее? Зачем он мучает ее и играет как в плохом театре? Она все о себе поняла. Она несет страшный крест, так зачем заставлять Кирилла нести его вместе с ней?

— Давай помогу, — говорит муж и поворачивает ее лицом к себе. Целует ее заплаканное лицо. От этого ей становится только хуже. — Смотри, я сварил картошку в мундирах, очистил, посыпал луком. Рыба просолилась хорошо. Я порезал и полил маслом. Пальчики оближешь.

Врач велел ей ложками есть красную икру, потому что у нее анемия — следствие большой кровопотери. Икру и красную рыбу, которой здесь, на Дальнем Востоке, больше, чем хлеба.

Первое время, когда они сюда только приехали, им с мужем обилие этих продуктов было в диковинку. А теперь…

Она смотрит на картошку, посыпанную выращенным на окне зеленым луком, вспоминает Москву. Их подоконник на кухне, Лизу с ее стряпней…

— Спасибо, родной. Я не могу есть, — признается она и обреченно ждет, что он скажет. Она знает, что сейчас он станет искать слова, пытаться кормить ее с ложечки. Будет злиться и отчаянно бояться за нее. И от злости и отчаяния уходить курить на лестницу. И там, на площадке, глухо отвечать на расспросы соседки. Советоваться и беспомощно вопрошать: «Что мне делать? Что делать?..»