– Не стреляйте! – закричал что есть мочи Абрам.

Неуправляемые лошади, напуганные выстрелами, понесли не различая дороги. Слуга, сидевший рядом с кучером, попробовал достать вожжи, упавшие вниз, да слишком кидало карету из стороны в сторону, не сумел. И вдруг, несколько раз подпрыгнув, карета к ужасу Абрама упала набок. Лошади с ржанием рвались вперед, поэтому еще немного протащили карету по земле, но она зацепилась за дерево. Лошади вырвались из упряжи и уносились прочь...

Абрам почти на скаку спрыгнул с коня, помчался, спотыкаясь, к карете, словно ноги быстрей могли донести его до Асечки, чем лошадь. Какова же радость была, когда вытащил ее, связанную и невредимую, из кареты.

– Ты жива, Асечка? Не расшиблась?

– Не беспокойтесь, Абрам Петрович... Я-то думала, забыли вы про свою Асечку.

Кто-то достал нож, разрезал веревки, Абрам и Асечка обнялись, не стесняясь посторонних глаз. Да ведь так давно не виделись! Абрам бормотал, целуя девушке лицо:

– Да как же я мог забыть тебя?! Все это время я искал тебя, Асечка, все время...

Ее пушистые глазенки смеялись и плакали одновременно, и была она необыкновенно счастлива и хороша. Солдаты добродушно посмеивались, в смущении отворачивались. Абрам посадил девушку на коня, запрыгнул в седло позади Асечки, крепко прижав ее, прошептал в ухо:

– Вот так и поедем теперь через всю жизнь до самой сме...

Его прервал выстрел. Асечка дернулась, замерла на вдохе, глаза ее широко раскрылись. Что-то потекло по рукам Абрама, державшим девушку. Он беспокойно огляделся, еще ничего не понимая. Два солдата держали за локти Ивана Лукича, а он и не вырывался, только страшно бледен был. Еще заметил Абрам, что держал он пистолет и дрожал всем телом, особенно подбородок у него дергался. Все равно Абрам не понял, что произошло, или... не хотел понять, отказывался верить! Асечка заговорила тихо, превозмогая боль:

– Не пришлось... далеко... ехать... Я так любила... вас... Не трогайте папa... он... от невежества. Прощай... Она хотела еще что-то сказать, но губы перестали шевелиться, а зрачки погасли. Только тогда Абрам опустил взор на грудь Асечки. Текла кровь из раны в груди. Асечка была мертва, а кровь еще вытекала. Абрам прикрыл веки девушки и уткнулся лицом в ее плечо. Нет, не плакал. Внутри как будто что-то умерло вместе с Асечкой. Солдаты ждали молча, опустив головы, ждали долго, пока один из них не тронул за колено Абрама:

– Абрам Петрович... может, застрелить старого дурака?

Он очнулся. Не отвечая, спрыгнул с коня, взял Асечку на руки и поднес отцу:

– Бери, она твоя.

Передав мертвую девушку Ивану Лукичу, Абрам вскочил на коня, яростно хлестнув того плетью, поскакал, бросив еще одно страшное слово:

– Убийца!

У Ивана Лукича подкосились ноги, он опустился на землю, держа дочь, стал трясти ее, словно оживить хотел, стонал, рыдая:

– Асечка... дочка... Я ведь не в тебя хотел... я в него... черта черного... Асечка, открой очи... Не хотел я... Господи, за что?!.

Мимо Ивана Лукича проносились всадники, догоняя Абрама. Он остался один с Асечкой. И вдруг завыл, как зверь в лесу зимней порой, раненый и умирающий...

...Алешка-арап наклонился к колыбели младенца, такого же темнокожего, как и его дети. Ребенок сладко спал, во сне сосал большой палец.

– Может, ты сынок Ибрагима, брата моего? – сказал тихо Алешка. – Ишь, тайной какой окружили-то тебя... К Асечке Ивановне никого не пускали, кроме жены моей, теперя матери твоей. И родила она тебя черненького... А ведь она, матушка твоя, из Петербурга, где Ибрагим живет, еще Абрамом его кличут. Думаю, все ж ты племянник мне... а может, и нет... Эх, знать бы... Любопытно мне, свидимся ль еще с Абрамом?

В избу вошла жена Алешки. Ввиду особых способностей мужа и того, что на свет производила арапчат – гордость Луки Лукича, – ее не пользовали на крестьянских работах, а при усадьбе держали на легких хлебах. Она сообщила:

– Алеша, Лука Лукич требует тебя. Ступай скорей, а то рассердится.

– Иду, иду, – засуетился Алешка.

Он предстал перед хозяином, сидевшим в мягком кресле, аккуратно держа гобой, приготовившись по первому требованию играть новую пьеску, недавно разученную.

– Нет, – сказал Лука Лукич, – сегодня я не желаю музыки. А позвал я тебя вот по какому поводу. Доложили мне, что называешь своего приемного сына не по-христиански. Правду сказывали?