Он сказал это спокойно, даже с сожалением, но глаза его превратились в черные точки, и два знакомых красных пятна загорелись на скулах. Я почувствовала неприятный запах из высушенного амфитаминами и алкоголем рта.

Хилари взбежала по лестнице в свою комнату прежде, чем я смогла пошевелиться. Было слышно, как захлопнулась ее дверь. Я как будто окаменела.

— Ну, собираетесь ли вы пригласить меня в дом, мадам? — Крис приподнял воображаемую шляпу и улыбнулся.

Я слышала свои слова, но не понимала, кто их произносит.

— Убери собаку и похорони ее где-нибудь, сделай все сейчас же. А затем отправляйся в больницу или какой-нибудь офис, потому что, если ты придешь сюда опять, тебя будет ожидать полиция. Можешь возвратиться через два дня — к этому времени нас здесь уже не будет. Если ты попытаешься связаться с нами, то я засажу тебя в тюрьму до конца жизни. И, если ты думаешь, что я не смогу или не захочу этого сделать, — попробуй. Мне бы очень хотелось, чтобы ты попробовал.

Он поднял было кулак, но тут же опустил его. Я даже не шевельнулась. Я знала, что ему помешала мысль о Хилари — дочери, которую он так любил и которой теперь нанес неизлечимую рану.

Крис вошел в гараж, вернулся оттуда с лопатой и пластиковым мешком для мусора и направился к изуродованному телу, которого я, к счастью, не видела. Если бы он приблизился ко мне, я убила бы его.

Но он не подошел. Он остановился, посмотрел на меня и сказал:

— Передай Хилари, что я прошу прощения. Я куплю ей другую собаку.

— Нет, — произнесла я, чувствуя, что мне тяжело дышать, — ты не можешь сожалеть о Стинкере, и ты не купишь ей другого щенка. Понятно?

Я ушла в дом, чтобы не видеть, как Крис убирает останки дорогого для Хилари пса, и закрыла за собой дверь на ключ. Потом заперла все остальные двери и окна и села у телефона, готовая набрать номер 911. [9] Так я сидела до тех пор, пока не услышала, как отъехала машина. После этого я отправилась наверх, чтобы хоть как-то помочь дочери и подготовить ее оставить этот дом и отца.

Мы провели неделю в меблированных комнатах в Бакхеде, после чего я сняла квартирку в маленьком, неудачно построенном доме на безлесом участке у реки Чаттахучи. Когда у Хилари закончился учебный год, я не стала, как делала обычно, устраивать ее в летний лагерь или нанимать учителей. Мы проводили дни, плескаясь вдвоем в бассейне нашего дома, а по вечерам смотрели фильмы по телевизору.

О Крисе ничего не было слышно, он не закрыл наш общий счет в банке и не аннулировал ни одну из моих кредитных карточек. Поэтому мы жили довольно комфортабельно, но тем не менее прекрасно понимали, что все это временно; ни Хилари, ни я не строили планов на будущее. Но где-то на подсознательном уровне я чувствовала, что все же есть проблемы, которые необходимо будет решить: школа, работа, постоянное жилье, развод, вопрос о будущем Хилари. А я никак не могла сосредоточиться. Лето было жарким, сухим и, казалось, ничем не примечательным и бесконечным. У нас с дочкой было ощущение, что какие бы перемены ни предстояли в будущем, они будут где-то в другом месте и в другом времени.

— Да, осенью будет достаточно времени, — заверила я мать, находившуюся в смятении и считавшую меня виновной во всем случившемся. Так же я ответила и Сэлли Колхаун во время нашего единственного телефонного разговора, когда она поинтересовалась, не сошла ли я с ума и каковы мои планы на будущее, и еще некоторым женщинам из той, другой жизни, с которыми я сталкивалась в бакалейной лавке.

— Когда станет прохладнее, — обещала я психиатру, пытавшемуся заставить меня начать действовать и привести к нему Хилари. — С ней все в порядке, она достаточно спокойна и не хочет разлучаться со мной слишком часто. Чего же вы хотели после такой встряски? Она вела себя очень хорошо. Ни разу не заплакала, насколько я знаю.

— И вам не кажется это по меньшей мере необычным? — спросил врач. — Отец умышленно убивает ее собаку у нее на глазах, и она не плачет? Она вырвана в одну ночь из единственного дома, который она когда-либо знала, а ее отец буквально выпадает из ее жизни, а девочка остается спокойной? Я полагаю, вам известно понятие „детская депрессия"? Что еще, как вы думаете, превращает счастливого, живого, активного ребенка в безмолвную скалу?

— Раньше я пыталась привести ее к вам. — Мне приходилось прилагать невероятные усилия, чтобы говорить. — Она сказала, что придет, когда начнутся занятия в школе и все встанет на свои места. И я ей обещала, что мы подождем.

— Гм… А когда, вы думаете, все встанет на места? И что вообще, Энди, вы считаете „своим местом"?

И снова я с отчаянием поняла, что никогда не знала, что это такое. Мне казалось, что я не могу заставить себя и своего ребенка сдвинуться с мертвой точки.

В середине августа произошли два события. Пришло письмо на бланке самой крупной и самой старой юридической фирмы города от неизвестного мне адвоката, в котором говорилось, что Крис подал заявление на развод и поднял вопрос о том, чтобы Хилари осталась на его попечении.

Дочка нашла это письмо на моем столе, прочла, а потом проглотила целую упаковку таблеток детского тиленола. После того как я привезла ее из больницы, бледную, молчаливую и безразличную ко всему, я тут же обратилась к секретарю нашего друга, поверенного Билла Кимбрафа, и записалась к нему на следующий день на прием.

Второе событие было более приятное. Перед приемом у Кимбрафа я зашла в кафе на первом этаже „Хили Билдинг", здания, где располагалась контора юриста, и неожиданно столкнулась с Тиш Колтер.