В субботу я приехала на Козий ручей еще до восхода солнца, дрожа от холода в весенней темноте. Однако под прохладой рассвета таилась пышная нежность, она обещала, что наступит ласковый и нежный, как шелк на обнаженной коже, день.

Том ожидал меня перед входной дверью. Я открыла рот, чтобы поздороваться с ним, но он покачал головой:

— До акта убиения и очищения важно быть спокойным, углубиться в себя, остаться наедине с животным. Это нелегко, но это придет. Только надо двигаться спокойно и медленно и повторять то, что делаю я.

— Хорошо, — прошептала я. Меня охватило чувство странности всего происходящего.

Том снял с себя старый полинявший фланелевый халат и повесил его на один из деревянных крючков, прибитых на стене спальни. Он двигался размеренно и так тихо, что я не слышала его шагов. Он подошел ко мне и медленно снял с меня спортивный костюм и белье.

Пока Том делал это, он не отводил взгляда от моих глаз. Его зрачки стали темными и огромными, но сам Том был где-то далеко. Я решила, что мы займемся любовью, но мой друг вывел меня на один из помостов над ручьем, где испускала пар горячая ванна.

— Мы всегда омываем тело перед актом убиения, — произнес он мягким голосом, словно произносил заклинание. — Это вода из ручья, она была благословлена дубом и сосной. Скретч пришел и сделал это вчера вечером. Когда мы отправляемся на священную смерть и очищение, мы идем такими чистыми, какими нас может сделать вода.

Том помог мне войти в ванну; в холоде утра вода показалась чудесной, горячей до головокружения, шелковистой, приемлющей, как чрево женщины. Я стояла спокойно, зажмурив глаза. Том взял губку и медленно омыл меня от волос до кончиков пальцев, тихо напевая одно из нежных атональных песнопений, которое я слышала раньше от него, Мартина, Риза и Скретча. Я не могла уследить за словами, мне было все равно, о чем говорится в песне. Вода и мелодия смыли странность этого утра. Вода пахла свежей сосной, я видела, что на ее поверхности плавали листья дуба и хвоя.

Все еще безмолвные, мы вышли из ванны, Том вытер меня большим белым махровым полотенцем. Оно казалось совершенно новым. Затем Том привел меня в спальню, где наши камуфляжные костюмы были разложены на огромной, неясно вырисовывающейся, нелепой кровати с балдахином. Костюмы оказались сморщенными, словно их выстирали и высушили на солнце. Когда я облачилась в свою одежду, я смогла услышать запах застрявшего в ней солнечного света и остатки апрельского ветра, на которых она сохла.

— Мы идем в леса с запахом, приближающимся насколько возможно к запаху ветра и воды, — пояснил Том.

Он повесил на плечо лук и колчан со стрелами, а на пояс привязал один из страшных кривых охотничьих ножей, поднял маленькую винтовку и вручил ее мне. Сделав знак следовать за ним, он прошел в гостиную, где в очаге гудел огонь. Том встал перед камином на колени, вытянул свое оружие перед собой так, что нож и стрелы стали заигрывать с пламенем. Мужчина жестом показал мне, что следует сделать то же самое, я протянула винтовку к намину, стараясь, чтобы ствол не касался огня. Том запрокинул голову, закрыл глаза и вновь запел что-то атональное и по-странному ритмичное. Глядя на смуглого мужчину, я почувствовала прилив такого же удивления, граничащего с ужасом, какой я ощущала, когда видела мою дочь, сидящую на солнце в окружении коз и играющую на своей ивовой свирели. В этот момент в Томе не было ничего смешного, не было ничего от настоящего времени, он удалился от меня в дикую природу и времена, бывшие до начала всех времен.

Том пел долго, а когда закончил, помог мне подняться на ноги, закинул за спину свое оружие и повесил мне на плечо „рюгер".

— Перед священным актом убиения мы поем животному хвалебную песнь, чтобы оно знало, что мы чтим и уважаем его, что мы окажем все возможные почести его памяти и его братьям, — объяснил Том. — Мы говорим ему, что его смерть — это таинство, а не простое исчезновение с лица Земли, и что именно благодаря смерти оно будет жить всегда в наших песнях и в нашей памяти. Мы обещаем передать эту песнь последующим поколениям. Мы просим даровать нам богатую охоту и не скрывать от нас братьев этого животного. И, если зверь болеет, мы обещаем ему облегчение в смерти. Мы посвящаем наше оружие только благородной смерти. И обещаем животному, что пропоем лучшие песни после того, как умертвим его. И мы действительно поем, рассказываем; каким великолепным и достойным всех наших охотничьих умений было животное, и мы танцуем. Нельзя исполнять танец до акта убиения. Этот танец — прославление. И великая благодарность. Я покажу тебе его — он прекрасен. Если олениха не в слишком плохом состоянии, я принесу ее сюда и зарисую перед тем, как мы похороним и освятим ее. Ты ведь знаешь: ты видела один из подобных рисунков.

— Да, я видела их, и нечто подобное встречала на стенах в пещерах Ласко. Их значение одно и то же, ведь так?

— Да.

Мы вышли в жемчужное утро. Белое серебро апрельского рассвета, разбавленное лихорадочным румянцем зимнего утра, только начинало просвечивать между деревьями. Я знала, что через час свет станет чистым, сверкающим и зеленым, похожим на цвет подводного рифа.

— В сегодняшнем путешествии нет ничего особенного, это просто спокойная и продолжительная прогулка, — заявил Том. — Мы не начнем выслеживание, пока не достигнем Королевского дуба. Стадо пасется где-то поблизости от него. К тому времени, как мы доберемся туда, они только проснутся к завтраку. Следуй за мной так тихо, как только можешь, и не разговаривай. Когда мы подойдем на достаточное расстояние, чтобы начать подкрадываться к стаду, я подам тебе знак. Тогда ты замрешь и будешь делать шаги, только когда их буду делать я, и не допускай абсолютно никаких движений между шагами. Ты знаешь — я показывал тебе.

Том подошел к опушке леса и исчез, я последовала за ним. Среди деревьев тьма казалась зеленой и остро пахла вновь зарождающейся жизнью. Еще не возникли звуки утра. Впервые я почувствовала, что лес сомкнулся вокруг и поглотил меня, как поглощал Тома. Ощущение было совершенно реальным, будто каким-то движением клеток я сделалась частью лесов, а они — частью меня, они проникли в мою кровь и пульсировали в ней. Мою кожу покалывало от красоты и необычности этого явления. Значит, это и было то состояние, которое Том называл состоянием дикости. Я чувствовала, что в этот момент я хочу опуститься на четвереньки и бродить по лесам, как это делают четвероногие существа, ощущать, как лес саднит, зудит и бурлит в моей крови. И я хотела громко кричать от ликования, вызванного подобным ощущением. Но чувство исчезло так же быстро, как и возникло. И тем не менее я сознавала, что произошло нечто, что навсегда изменит, разделит время на то, что было, и то, что будет. В какой-то момент я, как и все, что окружало меня, стала частью дикой природы.