Даже когда я слышала свои собственные восклицания: „Да, да, продолжай, да", я слышала также свои всхлипывания: „Я боюсь, боюсь…"

И я слышала его успокаивающее: „Не бойся. Я никогда не причиню тебе боль, никогда…"

И я закричала так громко, как только могла:

— Себя, себя я боюсь!

Он приподнялся надо мной на твердых сильных руках и начался, качался, глядя вниз. Его лицо было спокойным.

— Не сдерживайся, Диана, — сказал он и пронзил меня.

— Нет!

— Не сдерживайся, позволь мне принять все на себя. Позволь мне, — опять толчок.

— Нет!

— Ты не можешь причинить мне боль. Я могу справиться. Я был рожден, чтобы принять все на себя и удержать, — опять резкий толчок.

— Нет, Том, нет!

— Ты можешь больше не сдерживаться. Теперь я здесь, чтобы принять у тебя твою боль, — толчок.

И наконец на тридцать девятом году жизни и двадцатом году любовных отношений я поняла, что нашла вместилище, которое может поймать, удержать и преобразовать взрывную красную тьму внутри меня, может влить ее обратно в мое тело в виде огня и легкости. И я больше не сдерживалась и почувствовала, что земля, небо, леса и воды разлетелись в разные стороны, и я смеялась силе нашего экстаза.

Почти рассвело, когда мы перестали заниматься любовью, и почти все это время я смеялась. Том смеялся вместе со мной.

Мы немного поспали, завернувшись в густой мех и согревшись в объятиях друг друга, а когда проснулись и оделись, Том нагнулся за норковым покрывалом и вновь рассмеялся.

— Что? — спросила я, лениво толкая его холодной босой ногой.

— Я просто подумал, что сказала бы Пэт, если бы узнала, чему послужила сегодня ее знаменитая норка. Пэт сказала, оставляя покрывало мне, что каждый раз, когда я буду заниматься любовью под ним, я буду вынужден думать о его бывшей хозяйке.

— И что, думал?

— Ни минуты по нью-йоркскому времени.

Через несколько часов после рассвета я пробудилась ото сна и решила ясно и окончательно: „То, что я сделала прошлой ночью, было настолько ужасно, что я не буду об этом думать". И позволила теплому, густому приливу сна вновь поглотить меня.

Думаю, что проспала бы весь день, если бы сильнейший стук в дверь коттеджа не потревожил меня. По лучу солнечного света, падающего на белую оштукатуренную стену моей спальни, я поняла, что уже, должно быть, больше четырех часов дня. Я закуталась в халат и босиком проковыляла к парадной двери, не замечая боли в теле и разбросанного по полу белья. Я ничего не помнила и ничего не чувствовала. В свободном плавающем пузыре, которым я окружила себя, не было ничего, кроме стука в парадную дверь. Я направилась на этот звук, как кошка на звук открываемых на кухне консервов.

На пороге стояли Картер и Хилари. Я с недоумением посмотрела на них. Так же, как и в предыдущий вечер, лицо Картера было вытянуто, а кожа покрыта красными и белыми пятнами. Хилари только что плакала — следы слез все еще оставались на ее личике. Мы смотрели друг на друга, стоя в благородной синеве дня.

— Можно нам войти? — в конце концов произнес Картер безразличным, но натянутым голосом. — Я думаю, что Хилари хотела бы переодеться и, возможно, она голодна.

Я отошла в сторону, Картер и Хил вошли в дом. Девочка искоса посмотрела на меня и, ничего не говоря, протопала через холл в свою комнату. Я услышала, как там она громко чихнула. Картер посмотрел на разбросанную по полу одежду, затем поднял глаза на меня. Я слышала свист его дыхания:

— Прошу извинить, что побеспокоил вас, — четко сказал он. — Но после того как ты не забрала Хилари в десять часов, Марджори начала тебе звонить. А после полудня она позвонила мне. С тех пор я везде тебя ищу. Мы очень беспокоились. Хил долго плакала. Ты могла бы позвонить Марджори. Она пропустила церковную службу, к тому же она, Чарли и Тиш готовы были звонить в полицию.

Все, о чем я не хотела думать, обрушилось на меня, как цунами. Вина, холодная и ужасная, затопила мое существо. Отвращение к себе и к тому, что я сделала, вызывало тошноту, однако где-то в глубине теплился крошечный и хрупкий гнев. Я ненавидела растянутое, самодовольное круглое лицо Картера. Я ненавидела сухой, похожий на удары кнута голос. Но Хилари… Как я могла забыть забрать дочку у Марджори и Уинна Чепин прежде, чем они отправились к одиннадцатичасовой службе в церкви Святого Томаса? Как я вообще могла забыть о Хилари?!

— Я очень сожалею, — прошептала я распухшими сухими губами, задавая себе вопрос, мог ли Картер увидеть на них печать ночи или почувствовать мускусный запах любви, исходящий от меня. Я ощутила спутанные волосы на шее. А потом боль между ногами, карающая и ненавистная, поразила меня.

— Ты и должна сожалеть, — голос Картера перестал быть безразличным и поднялся, как ртуть в термометре. — Не важно, куда вы отправились и чем занимались с Дэбни. Ты напугала до смерти свою маленькую дочку. Ты ужасно обеспокоила меня и своих лучших друзей. Половина Пэмбертона сейчас названивает друг другу, пытаясь разыскать тебя.

— А я была здесь, — заявила я, но не смогла придать силу своему голосу. — Я была здесь… Думаю, что просто не слышала телефон.

— Я так и предполагал. Я предполагал, что и Дэбни тоже не слышал. Я не мог дозвониться ему в течение четырех часов. В конце концов я поехал туда. Только что я вернулся. Он сказал, что ты должна быть дома.

— Ты ездил на Козий ручей… — Жар начал заливать мое лицо от груди к горлу, к щекам и лбу.

— Да, я отправился на Козий ручей. И не думай, что это мне легко далось. Я с невероятным удовольствием ожидал возможности обнаружить тебя там, в самой беспутной постели на всем американском Юге.