– Нет.

– Они красивые, – Магда высвободила руку и сделала шаг назад. – Не точки в небе, а…

И тут раздался выстрел. Нет, это уже потом, много позже, Юленька сообразила, что это – именно выстрел, а в первый момент она даже не испугалась. Громкий хлопок, брызги каменной крошки в лицо и… снова хлопок. Крик.

– Ложись, дура!

Магда падает на землю, а Юленька застыла, не в силах пошевелиться. Зажмурилась. И только когда ее толкнули, опрокидывая навзничь, прижимая сверху так, что ни вдохнуть, ни выдохнуть, она расплакалась со страху и детским голосом, совершенно по-кукольному, сказала:

– Мама!

Нет, его смерть не была несчастным случаем, как это заявлено в официальной версии. Официальную версию писали псы, а с ними я научилась ладить.

Но, пожалуй, следовало бы по порядку рассказать, и вот тут я сталкиваюсь с первой сложностью – я не знаю, как объяснить, почему я выбрала именно такой вариант решения проблемы. Саныч по-прежнему был тих, спокоен, вежлив и незаметен, он обитал в квартире этакой моей параллелью. Пожалуй, если бы и в дальнейшем удалось сохранить параллельность, избавляющую от контактов, если бы он довольствовался Данцелевым наследством, добытым в тайной комнате, мне не пришлось бы марать руки. Но Саныч, тихушник Саныч ударил Юленьку.

Вероятно, подобное имело место и прежде, когда рядом с ней не было ни меня, ни Зоеньки, нанятой в пригляд за ребенком. Вероятно, ему доставляла удовольствие такая изощренная охота, когда жертва слишком беспомощна, чтобы пожаловаться, слишком слаба, чтобы убежать, слишком мала для понимания, что кара не заслуженна.

Я хорошо помню ярость, затопившую мое сознание в тот момент, когда я увидела Саныча со жгутом-полотенцем в руках и Юленьку, забившуюся в угол.

Я хорошо помню, что ярость эта не была безумной, напротив, она разбудила во мне иную сущность, а та заставила отступить в тень и выйти из квартиры. Вернулась я в обычное время. И была по обычаю рассеянна и невнимательна.

Ждать пришлось долго, я даже почти решилась на откровенное убийство, надеясь свалить его на грабителей, но потом… потом мне повезло. Скользкий кафель, мокрый пол на кухне, острый угол стола. Это было влияние момента, словно кто-то, возможно Данцель, чье незримое присутствие придавало мне сил, подтолкнул руку. А я толкнула Саныча.

Падение, хруст, вывернутая шея, раскинутые руки и темное кофейное пятно на рубашке. Я стояла и смотрела, кажется, я даже поняла, что чувствуют они, стигийцы, в тот миг, когда убивают.

Но как бы там ни было, я убила Саныча и осталась безнаказанной.

Что было дальше? Сложно сказать, потому что, по сути, не было ничего. Я жила. Замуж больше не выходила, опасаясь за Юленьку, но и не сказать, чтобы и вовсе пребывала в одиночестве. Они тянулись ко мне, ползли на брюхе, поджав хвосты, пряча глаза, поскуливая и требуя ласки.

Было ли дело во мне или, сколь предполагаю, в Плети, которую после Санычевой смерти я извлекла из тайника, но псы собирались в моем доме, безобидные и беспомощные даже, готовые на все… Я пользовалась их готовностью. Мелкие услуги, просьбы, высказанные вслух и молчаливые, заставляющие догадываться. Мне нравилось получать, иногда давая взамен, иногда, словно бы невзначай, забывая о награде.

Кажется, постепенно я становилась одной из них и уже не противилась этому превращению – оно закономерно, оно было предопределено с самого первого дня, когда я решилась взять в руки Плеть Гекаты, именно поэтому я сделаю все, чтобы Юленька выросла иной.

В ней не будет ничего от Данцеля, Ксюши и меня, пусть идет своим путем, пусть живет человеком, и тогда, возможно, если повезет, стигийская стая обойдет стороной.

А ей повезет. Я в это верю.

Эта ночь случилась душной. Небо разлеглось на крышах, придавило воздух, и он послушно приник к земле, прогретый за день, пропыленный, вобравший в себя все городские запахи, начиная с кисловатого аромата свежевыпеченного хлеба и заканчивая резкой бензиновой вонью, что витала над стоянкой. Ночь множила звуки и плодила скудное городское эхо, катила по улицам обрывки голосов и мелодий, собачьего воя и истошного кошачьего ора.

Ночь сглаживала цвета и растворяла краски, мешала явь и навь, придавая теням объемность, а тем, кто и вправду был живым и настоящим, – плоскостность, каковая давала шанс слиться с причудливым ночным миром.

Человек шел по краю тротуара, по бордюру, то и дело оглядываясь. Время от времени он останавливался, замирал в позе настороженной и только головой вертел, вылавливая звуки, пытаясь вычленить тот самый, опасный, означавший, что за ним следят.

Не получалось. Вероятно, оттого, что не было слежки, но человек все равно останавливался, слушал: он не мог позволить себе такой глупой ошибки. Нет, не теперь, когда все уже завершено.