Рассказам, воспоминаниям не было конца.

Нагретые солнцем доски тротуара обжигали босые ноги. Когда ногам становилось невыносимо горячо, я шел по траве, около тротуара.

Соломбала – морская бедная слобода, часть Архангельска. Живут тут моряки, судоремонтники и лесопнльщики. Соломбалу отделяет от центра Архангельска ру­кав Северной Двины – Кузнечиха.

Через Кузнечиху перекинут длинный деревянный мост. Идти по мосту очень интересно. Оглянешься – сзади родная Соломбала: огромное белое здание флот­ского полуэкипажа, собор, лесопильный завод Макаро­ва, у набережной – мачты и пароходные трубы.

Под мост непрестанно проскакивают лодки. У мо­стовых свай толкается маленький пароходик с баржей на буксире. И трудно понять, то ли он не может спра­виться с непомерно трудным делом – провести баржу под мост, то ли капитан пароходика кого-нибудь поджи­дает и не хочет пришвартовываться [8] .

С моста видно широкую Северную Двину, чуть затя­нутую дымом. А впереди, на высоком берегу – Архангельск выглядывает из зелени бульвара причудливыми башенками, железными крышами, церковными купо­лами.

По городу мы идем пешком и с любопытством раз­глядываем красивые дома Немецкой слободы. Здесь живут самые богатые люди Архангельска – владельцы лесопильных заводов, пароходов, магазинов.

По Троицкому проспекту, громыхая и позвякивая проходит трамвай, но он не для нас. Если вывернуть все наши карманы, из них не выпадет ни одной копейки.

Нам остается лишь любоваться вагоном и строить предположения, кто сильнее: трамвай или речной пасса­жирский пароход – «макарка».

Речные пароходы принадлежали архангельскому коммерсанту Макарову.

Хотя трамвай нам очень нравился, но мы были соломбальцами, водниками, и потому без особого спора согласились, что пароход, конечно, пересилит.

Костя велел нам подождать, а сам зашел во двор небольшого домика. Через несколько минут он выбежал. Поручение отца было выполнено. Теперь можно отпра­виться смотреть памятник Петру Первому.

Памятник стоял на берегу Северной Двины. В тре­уголке и мундире, с подзорной трубой в руке, Петр словно сошел с корабля на новую землю. Широкая лен­та и звезда украшали его грудь. Одна перчатка с боль­шим раструбом была заткнута за пояс.

Мы несколько раз обошли вокруг памятника.

– Он сам корабли строил! – сказал Гриша.

– Как «сам»?

– Очень просто: брал топор и работал. Я видел на картинке.

– Врешь, Гришка! Он царь был… Мастеровых, что ли, не хватало?

– Такой уж царь, – ответил Гриша. – Он показы­вал, как делать.

– Просто руки хотел поразмять, – сказал Костя. – Надоест ведь все приказывать да приказывать…

Я помнил слова отца: «Вернусь, получу много денег, тогда у нас будет хорошая жизнь!» А дедушка говорил, что, если отец и вернулся бы, все равно ничего хорошего он бы не увидел. «Матрос – он матрос и есть, – добав­лял дед. – Матросу, что мастеровому на заводе, всю жизнь спину гнуть».

Хорошая жизнь была у Орликовых! Они ели белый хлеб, деревенские молочницы привозили им молоко, сли­вочное масло, творог, яйца и множество всякой снеди. Каждый день прислуга Мариша ощипывала на крыльце тяжеловесных, жирных гусей.

Юрка Орликов носил всегда новые башмаки. У него был велосипед. Он часто ходил в кинематограф «Марс» и в цирк Павловых. Он гнал нас со двора и кричал: «А ну, босоногая команда, брысь! Это наш дом! И двор тоже наш. Убирайтесь!»

И мы ничего не могли Юрке ответить. Двор был действительно Орликовых. Они могли выгнать не только ребят со двора, но и нашу семью из дома. Сам Орли­ков уже несколько раз грозился это сделать.

Мы уходили, хотя нам было очень обидно.

Прошло лето, наступила осень. Первыми заморозка­ми ударила зима. Начались игры в штурм снежных кре­постей и катанье по тротуарам на коньках-самоделках.

…Зимой в Архангельске смеркается рано. Вернувшись из училища, ребята собрались в погре­бе. На улице кружила метель и играть не хотелось. Я принес дедушкин фонарь «летучая мышь». На голых, убеленных инеем стенах погреба качались огромные причудливые тени. Полумрак придавал нашему убежи­щу таинственность.

– Когда я вырасту, то буду зарабатывать много де­нег, – тихо сказал Гриша Осокин. – Вот тогда зажи­вем!

– Как же ты заработаешь много?

– Выучусь…

– У меня отец целых три года учился, а денег нету.

– Я буду десять лет учиться… – мечтательно ска­зал Гриша.

Из всех ребят, которые жили на нашей улице, только один Орликов окончил гимназию. Остальные учились по два-три года. И мы знали – никому из нас долго учиться не придется, нужно работать. Мы не верили, что Гришка Осокин будет учиться десять лет.