Шрифт:
В каюте стоял двойственный полусвет. Круглые оконца пропускали его с одной стороны, другая была теневая, от высоких холмов. Пароход шел близко к берегу.
Направо и налево тянулись узкие обеденные столы. За левым сидели два купца и офицер и пили пиво. На стр.73 дальнем углу правого стола действительно пил чаи пассажир с крестом на шее.
Шинель он положил на табурет и снял картуз. Голова оказалась лысая; передние волосы он слева направо примазывал к лысине на старинный фасон, с низким пробором над левым ухом.
Теркин и капитан вошли, остановились и обменялись взглядами.
— Экземпляр! — шепотом сказал капитан и крикнул в дверку буфета: — Илья!.. Снаряди-ка нам чаю порцию. Со сливками, и сухарей, коли есть, а то так булку.
— Слушаю-с, Андрей Фомич, — откликнулся лакей из буфета.
— Туда пройти? — спросил полушепотом капитан и показал рукой на тот угол, где разместился Перновский.
Теркин протеснился между столами и диванами и сел в аршин расстояния от Перновского: капитан — против него, у одной из колонок, поддерживающих потолок каюты.
Оба они обнажили головы. Без шляпы Теркин сейчас же делался моложе года на два, на три. У капитана маковка редела.
Кажется, Перновскому не очень понравилось, что они сели близко от него. Он посмотрел на них вкось, оттянул нижнюю губу к одному углу и прошелся фуляровым платком по вспотевшей лысине.
Пил он чай основательно, уже больше получаса; спрашивал и второй чайник горячей воды. Из собственной фляжки он подливал что-то темное в стакан, должно быть, ром.
На его сухом, но плечистом туловище подержанный дорожный сюртук сидел мешковато. Грудь прикрывала не первой чистоты рубашка, и крест спускался ниже, чем его обыкновенно носят.
Лакей подал чай, заказанный Кузьмичевым.
— Прикажете мне заварить, Василий Иваныч? — громко спросил капитан.
— Пожалуйста.
Ответ Теркина заставил Перновского обернуть голову в его сторону и оглядеть статного, красивого пассажира. На капитана он не желал смотреть: злился на него второй день после столкновения между Василем и
Казанью. Он хотел даже пересесть на другой пароход, да жаль было потерять плату за проезд. стр.74
Капитан закурил крепчайшую «пушку». От дыма Перновский заметно поморщивался.
За другим столом разговор шел вяло. Слышно было, как Кузьмичев дует на блюдечко и прихлебывает чай, вперемежку с клубами дыма.
Вдруг отчетливо и довольно громко раздался вопрос Теркина, нагнувшегося вправо к своему соседу:
— А вы, никак, не узнаете меня, Фрументий Лукич?
Педагог мешал ложкой сахар и тотчас перестал, как только услыхал свое имя и отчество.
На лице его появилась недоумевающая гримаса.
— Никак нет-с, — ответил он и поглядел на капитана.
Этот взгляд значил: "не думаю, чтобы твой приятель ст/оил моего знакомства".
— Я — Теркин!
Перновский промолчал и стал прихлебывать чай. Он узнал ученика, позволившего себе дерзость при всем классе, но не хотел в этом сознаваться.
— Запамятовали? — спросил капитан и засмеялся, откинув голову. — Будто?.. Сколько это лет было тому, Василий Иваныч?
— Да лет больше десяти!
— Ну и что же? — выговорил наконец Перновский и опять отер лысину платком.
— Ничего!.. Весьма рад был встрече с моим преподавателем, — сказал Теркин.
Лицо педагога пошло пятнами.
XIX
Купцы с офицером поднялись на палубу. В каюте остались только двое приятелей и Перновский.
Теркин уже придвинулся к своему бывшему учителю, глядел ему прямо в глаза и говорил с расстановкой:
— Вы что же это, Фрументий Лукич, как словно меня и признать не хотите? Ведь то, чт/о случилось в гимназии с лишком десять лет назад, быльем поросло.
Мало ли что случается в жизни!.. Нельзя же так долго серчать…
И он взглядом, брошенным на капитана, передал ему педагога. стр.75
— Господин статский советник и на меня, кажется, в большой претензии? — заговорил Кузьмичев. — Сердце у него неотходчиво. А вы, Василий Иваныч, рассудите: ежели бы каждый пассажир, хотя бы и в чинах, начал распоряжаться за капитана, мы бы вместо фарватера-то скрозь бы побежали, ха-ха!
Раскатистый смех Кузьмичева всколыхнул его широкую грудь. Теркин улыбнулся только глазами и повернул голову опять к Перновскому.
— Нешто это не судьба, Фрументий Лукич, что мы с вами вдруг через десять лет с лишним — и на одном суденышке? Куда изволите следовать? К месту служения своего?