"А ты чем лучше их?"

Это даже рассердило его; он хотел бы подавить, если бы можно было, быстрый прилив краски к щекам, которого, однако, Серафима не заметила.

— Присядем вон туда, на скамью. Немножко отдохнем.

Она указала ему рукой на скамью, стоявшую в нескольких саженях от берега, около низкого частокола. Над скамьей нагнули свои ветви две старые березы. Стволы их были совсем изрезаны.

Теркин провел ее под руки, но не сел рядом с ней, а стал разбирать нарезки одной из берез.

— Вася! — окликнула она его. — Сядь, милый!

Он сел.

— Что ты вдруг смолк?.. А?.. Точно тебя холодной водой облили.

— Ничего. С какой стати?..

Он выговорил это возбужденно и заглянул ей в лицо.

— Нет! Я знаю… что тебя мозжит!.. Вот завтра ты в Нижний собрался. Пароход на воду спускать. И вместо того чтобы на всех парах идти, ты опять теребишь себя. Глупости какие!

Это "глупости какие" вышло у нее так мило, что он не воздержался и взял ее за талию.

— Известно, глупости! Со мной нечего хитрить, Вася. Я не приму векселя.

— Ну, этого я не допущу! — почти гневно выговорил он, поднялся и заходил перед ее глазами.

— Сядь, сядь! Не бурли! Что это в самом деле, Васенька! Такой дивный вечер, тепло, звездочки вон загораются. На душе точно ангелы поют, а ты со своими глупостями… Зачем мне твой вексель? Рассуди стр.154 ты по-купечески… А еще деловым человеком считаешь себя! Выдал ты мне документ. И прогорел. Какой же нам от этого профит будет? А?..

— А умру я? Утону? Или на железной дороге вагон разобьет?

— Так что ж?

— У тебя заручка есть.

— Какая? Вася! Побойся Бога! Хочешь непременно в покойники записываться… Гадость какая! Ну, умрешь. Я предъявлю вексель. Что же останется, коли пароход у тебя на одну треть в кредите? Завод небось прежде всех других кредиторов пойдет?

— Вон какой делец выискался! — шутливо вскричал он, но тотчас же переменил тон, сел опять рядом с нею, взял ее руку и сказал тихо, но сильно: — Без документа я денег этих не возьму. Сказано — сделано!

Они помолчали.

— Ах вы, мужчины! Законники! Точно дети малые! Как знаешь! Только чтобы до твоего отъезда ни одного слова больше об этих деньгах. Слышишь?

Поцелуй звонко разнесся в засвежевших сумерках.

— Дурачок ты, Вася! Нужды нет, что мы не венчаны с тобой! Но нас судьба веревочкой перевязала, слышишь? Муж да жена — одна сатана! Знаешь поговорку?

— Знаю, — ответил он и опустил голову.

— Молись Богу! — раздалась команда.

Молодой раскатистый голос пронесся по всему пароходу "Батрак".

Капитан Подпасков, из морских шкиперов, весь в синем, нервный, небольшого роста, с усами, без бороды — снял свою фуражку, обшитую галуном, и перекрестился.

Рядом с ним, впереди рулевого колеса, стоял и Теркин, взявшись за медные перила.

И он снял поярковую низкую шляпу и перекрестился вслед за капитаном.

Все матросы выстроились на нижней палубе, — сзади шла верхняя, над рубкой семейных кают, — в синих рубахах и шляпах, с красными кушаками, обхватывая овал носовой части. И позади их линии в два ряда стр.155 лежали арбузы ожерельем нежно-зеленого цвета — груз какого-то торговца.

Все пассажиры носовой палубы обнажили головы.

Теркин, не надевая шляпы, кивнул раза два на пристань, где в проходе у барьера, только что заставленного рабочими, столпились провожавшие

"Батрака" в его первый рейс, вверх по Волге: два пайщика, свободные капитаны, конторщики, матросы, полицейские офицеры, несколько дам, все приехавшие проводить пассажиров.

— Путь добрый, Василий Иваныч! — послал громче других стоявший впереди капитан Кузьмичев.

Его большая кудельно-рыжая голова высилась над другими и могучие плечи, стянутые неизменной коричневой визиткой.

— Смелым Бог владеет! — крикнул ему в ответ Теркин и махнул фуражкой.

Кузьмичев рассчитывал, кажется, попасть на его «Батрак», но Теркин не пригласил его, и когда тот сегодня утром, перед молебном и завтраком, сказал ему:

— Василий Иваныч! ведь тот аспид, которого мы спустили с «Бирюча», судом меня преследует…

Он ему уклончиво ответил:

— Ничего не возьмет!

И не сказал ему:

"Не бойтесь! Если будут теснения, переходите ко мне".

В ту минуту, когда он крикнул: "Смелым Бог владеет", он забыл про историю с Перновским и думал только о себе, о движении вперед по горе жизни, где на самом верху горела золотом и самоцветными каменьями царь-птица личной удачи.