— А земский врач?

— В каком-то селе, — я забыла, как называется, тысячи две душ там, на самой Волге, — тоже открылось поветрие, — она не хотела сказать: "эпидемия", — и еще сильнее забирает.

— Такое же?

— Сколько я поняла, что говорили бабы, тоже на детей.

— Как же быть? Да вы присядьте… Умаялись… Вот хоть на эти бревна.

Они оба присели. Она правой ладонью руки провела по своим волосам, выбившимся из-за белого ободка ее чепца.

— Знаете чт/о, голубчик Василий Иваныч: бабы ничего не умеют. Пойдем к той женщине… вон у людской, которая нас встретила. Она теперь свободна. Я ей заплачу.

— Забоится, не захочет.

— Попробуем.

— Хотите, я схожу?

— Нет, я сама.

Ей не сиделось. Они пошли к домику. Теркин палкой постучал в угловое окно и поднялся вместе с Калерией на крылечко.

Вышла женщина. Калерия объяснила ей, в чем дело.

— Хорошие деньги можешь заработать, — прибавил

Теркин.

— Чего Боже сохрани — еще схватишь. Жаба, слышь. У Комаровых мальчонку уж свезли на погост, третьегось.

— У тебя, матушка, дети, что ли, есть?

— Как же, сударь, двое. Я и то их на порядок-то не пущаю.

— Десять рублей получишь.

Женщина вскинула ресницами и поглядела вбок. Посул десяти рублей подействовал.

— Вы послушайте, — начала Калерия, — вас я не заставлю целый день около больных детей быть. Лекарство снести, передать кому что надо.

— Нет, сударыня, ослобоните. До греха не далеко. Мне свои дети дороже.

Она решительно отказалась.

— Ах, Боже мой!

Калерия громким вздохом перевела дыхание. стр.236

— Пойдемте, Василий Иваныч… надо же как-нибудь.

У ворот она его остановила.

— Я здесь, во всяком случае, останусь.

— Как, ночевать?

— Ежели не управлюсь… А вы, пожалуйста, меня не ждите. Сима уж наверно приехала, беспокоится. Пожалуйста!

— Оставить вас здесь? Это невозможно!

— Полноте! Меня не съедят.

— По крайней мере, мы за вами экипаж пришлем.

— Не нужно!.. Меня кто-нибудь проводит. Да я и не заплутаюсь.

— Это невозможно! — почти крикнул он и покраснел.
–

Лесом чуть не три версты. Я сейчас же пришлю, лошадь другую запрягут.

— Не важно это, голубчик Василий Иваныч; главное дело

— дать знать начальству или из посада добыть доктора.

— И это сделаем!.. Сам завтра чем свет поеду. Сегодня… туда не угодишь. Теперь уж около семи.

— Да есть ли там доктор?

— Есть. Кажется, целых три; один из них и должен быть земский.

— Он ведь в том селе. Остальные не поедут, пожалуй.

— Настоим! Вы-то пожалейте себя. Не вздумайте ночевать здесь!.. Обещайте, что приедете сегодня, ну, хоть к десяти часам.

Он держал ее за обе руки и чувствовал во всем ее теле приметное трепетание. С этим трепетом и в его душу проникла нежность и умиленное чувство преклонения. Ничего такого ни одна женщина еще не вызывала в нем.

— Родная вы моя! — страстным шепотом выговорил он и с трудом выпустил ее руки из своих.

— Так я пойду!.. В другие дворы нужно… Идите, голубчик, и не беспокойтесь вы обо мне… Симы тоже не напугайте.

Почти бегом пересекла она луговину по направлению к колодцу и избе Вонифатьевых.

Теркиным снова овладело возбуждение, где тревога за Калерию покрывала все другие чувства. Он пошел скорым шагом и в каких-нибудь сорок минут был уже по ту сторону леса, в нескольких саженях от дачи. стр.237

Зрение у него было чрезвычайно острое. Он искал глазами, нет ли Серафимы на террасе… Женской фигуры он не замечал. На дворе — никого. Сарай растворен. Значит, барыню привезли уже из посада, и кучер проваживает лошадей.

Он встретил его. Тот ему пересек дорогу слева: вел серого под уздцы. Другую лошадь можно сейчас же заложить; она больше суток отдыхала.

— Привез барыню? — крикнул ему Теркин.

Кучер остановил лошадь.

— Только что угодили, Василий Иваныч. Дюже упарились.

Серый был весь в мыле.

— Что же ты так?

— Да Серафима Ефимовна все погоняли.

— Проваживать отдай Чурилину, он справится; а сам заложи Мальчика и съезди сейчас же за Калерией Порфирьевной в Мироновку. Ты обедал в посаде?

— В харчевушке перекусил.

— Ну, поужинаешь позднее. Пожалуйста, друг!

Теркин потрепал его по плечу. Кучер улыбнулся. Вся прислуга его любила.