— Сравнение, — сказал Остап грустно, — слишком широкое, а к тому же французская пословица говорит: comparaison n'est pas raison.

— Я остаюсь при своем, — сказала Михалина. — Если это сравнение не нравится пану, употреблю другое. Простые люди, что птички, издалека чуют нужную им травку, мы же ищем ее, но не чувствуем и не узнаем. Мы ученее, а они смышленее. Но довольно об этом, ты, верно, не захочешь уже отнять у меня добрую мою знакомку и приятельницу.

— Ты, пани, право, ангел! — воскликнул Остап.

— Без крыльев, без белой одежды… без счастья ангела, — тихо добавила Михалина. — Почему же не можем мы быть вместе? — сказала она громче.

— Не умею ответить на это, благодарю только от всего сердца, делай, пани, что хочешь. Но если я замечу слишком большие жертвы с твоей стороны, то убегу отсюда, мы убежим с ней вместе. Не хочу быть в тягость.

— Неблагодарный, недобрый друг, — вставая и подавая ему руку, с чувством сказала Михалина. — Хорошо ли так говорить?

В эту минуту сближения чувства Остапа и Михалины были так явны, что Марина, глаза которой засверкали ревностью, вскочила с места и готова была разорвать соединенные их руки. К счастью, графиня отступила назад уже с более хладнокровным видом, Марина успокоилась, но все еще недоверчиво всматривалась в нее.

— Ты, пан, оставишь ее у меня? — сказала тихо Михалина, приближаясь к крестьянке.

Остап молчал: он вспомнил, зачем пришел и не знал, как приготовить графиню к страшной вести.

— Я получил письмо от графа, — сказал он наконец едва внятным голосом.

— А ко мне он не пишет? — спросила Михалина.

— Нет, одно только письмо и было, и то даже писано не его рукой.

— Что же это значит?

— Граф болен.

— Болен? — подхватила она с видимым беспокойством, хватая себя за голову. — Очень болен? Прошу говорить мне правду!

— Довольно серьезно болен.

— Можно мне показать письмо?

— Я оставил его у себя, но после принесу.

— Что же с ним? Как же пишут?

— Не знаю, кажется вроде горячки, лекарь, кажется, чего-то опасается.

— Опасается? Так мое место при нем. Сейчас же еду! — воскликнула Михалина. — Прикажи мне, пан, приготовить все к дороге сегодня же, если можно.

— Самое важное приготовление состоит в позволении на выезд за границу, а этого мы не имеем.

— Но успеем получить?

— Нет, это нелегко и не скоро, хотя и буду стараться поспешить и уладить все.

— Добрый и единственный наш друг, ты поймешь, — грустно воскликнула Михалина, — что мое место при нем! Слабый, покинутый, одинокий, без меня, без нашего ребенка! Нет, я должна быть при нем!

Остап молча поклонился и, не зная, что сказать более, вышел.

На другой день утром Остап снова пошел к графине, скрывать долее смерть ее мужа было невозможно. Он сначала сказал ей, что получил новое уведомление о том, что болезнь графа усилилась и что он все приготовил к ее отъезду.

На третий день Остап, вынужденный обстоятельствами, решился сказать ей все, но слова замирали на устах его.

— Что же мой выезд? — спросила живо Михалина, увидав его в дверях.

— Приготовил все, но мне кажется…

— Что? Разве пан воспротивился бы этому?

— Я? Нет, но мне кажется, — повторил он, — что болезнь графа так усилилась…

— Разве он так плох? Покажите мне письма.

— Со мной их нет.

Михалина посмотрела на него почти как безумная.

— Так Альфред очень плох?

— Очень.

— Он умер? — вскрикнула она вдруг. — Он умер, скажи мне правду!

— Умер, — тихим голосом отвечал Остап.

Михалина молча обернулась, ища глазами ребенка, схватила Стасю, прижала его к себе, громко захохотала и упала без чувств.

В продолжение нескольких дней никто не видал ее, никто к ней не подходил, запершись одна с сыном, она молча целовала его. Однажды пришла к ней Марина, начав по-крестьянски ласкать ее, целовать, утешать, она слегка оттолкнула ее, взор ее блистал гневом и ужасной грустью.

В таком положении она провела несколько дней. Молчание прерывалось только громким плачем и смехом. Ночи она проводила в беспамятстве. Она не могла видеть Марину, которая, впрочем, скрытно всегда была при ней. Остап также не отходил от ее дверей.

Бедный Стася не в состоянии был понять ни своего несчастья, ни страдания матери, он плакал, глядя на ее слезы, бросался к ней, прося ее быть веселой.

После такого сильного припадка наступил совершенный упадок сил. Лекарства не помогали.