Начав искать «секретаря», Захарыч не успокоился до тех пор, пока действительно не нашел его в подлежащем ведомстве и месте.

Секретарь за две красненькие (из двухсот рублей, хранившихся у Захарыча) устроил ему «свидание» с заключенным Ваней.

Тот очень обрадовался своему пестуну. Оба они заплакали, обнялись. Ваня поклялся ему на образ, что не прикоснулся ни к одному камешку. Захарыч поверил ему и стал расспрашивать о кафтане.

Ваня закрыл лицо руками и снова заплакал.

– Не мог я снять этот кафтан, — заговорил он, — потому что, во-первых, не знал, чего ради требуют от меня это, а главное — потому, что на спине у меня на этом кафтане заместо подкладки подшиты лоскуты матушкиной юбки. Она ведь мне юбку, чуть ли не лучшую, на подкладку-то дала. "Все равно, — говорила, — кроме Захарыча да тебя никто не увидит, что у тебя подшито там, так что ж тут тратиться?" А ведь знаешь, юбка-то была с разводами и цветами… с цветами, Захарыч! — всхлипнув, повторил Ваня. — Ну, как же мне было при всех показать это? Ведь и без того надо мной смеялись… а тут вдруг еще с цве… тами…

И Ваня снова залился слезами.

— Голубчик ты мой, бедненький! — приговаривал Захарыч. — Верь ты мне, что никогда Господь не попустит неправде совершиться. Испытание пошлет Он, если с пути человек, угодный Ему, свернуть вздумает, но правда всегда наружу выйдет. Будем надеяться на Его милосердие, а я, что могу, буду стараться: случись что с тобою, все равно в гроб лягу.

Так на этом и расстались старый слуга и его юный, оставленный на его холопские заботы, барчук.

Теперь Захарыч словно головою выше стал. Ни малейшего уже сомнения не было у него, что не виноват его Ваня. Главное, темное обстоятельство было выяснено.

Кроме того, он возлагал большие надежды на секретаря. Тот для него был все. По его мнению, он мог, если б только захотел, все сделать.

Захарыч явился к секретарю весь сияющий.

— Помогите, — заговорил он, — будьте отцом милосердным! Теперь досконально знаю, что Иван Захарыч Красноярский не виновен.

И он объяснил причину, почему не снял Ваня кафтана. Но на секретаря это объяснение вовсе не подействовало так радостно, как на него самого. Оно, в сущности, никак не подействовало на секретаря.

— Конечно, разные экспликации бывают юридически уголовных конъюнктур! — сказал он, подняв брови.

Захарыч ничего не понял из этой фразы, но убедился по тону, которым она была произнесена, что и секретарь совершенно равнодушен к «их» делу.

Он знал «обычай» и постарался заинтересовать секретаря:

— Мои господа за деньгами там, коли расходы какие нужны, не постоят.

Секретарь стал как будто внимательнее и произнес со вздохом:

— С деньгами сделать все можно: и оправдать, и окончательно обелить, смотря какие деньги.

— Большие! — с уверенностью решил Захарыч.

— Ну, а как все-таки?

— Да ежели, чтобы совсем обелить, так полтораста рублей можно дать.

Секретарь вытянул губы.

— Э-э! — свистнул он. — На этом и мараться не стоит.

— Можно и сто шестьдесят, — поправился Захарыч, думая, что эта цифра уже наверное прельстит секретаря.

Но тот только головою помотал.

— Неужели ж и ста восьмидесяти будет мало? — уже упавшим голосом проговорил Захарыч.

Это было все, чем он мог располагать.

— Тут дело тысячами пахнет, любезнейший, а ты с пустяками суешься, — махнул рукою секретарь.

Захарыч переступил с ноги на ногу, смял шапку в руках и, подняв на секретаря глаза, совсем полные слез, спросил:

— Неужели ж так и пропадать барскому дитяте?

Но секретарь не стал разговаривать дальше. "Тысячами пахнет, — рассуждал Захарыч, идя домой, — сто восемьдесят рублей — пустяки для них; ну, и народ, ну, и кровопивцы же!.. Это чтобы невинного-то обелить!.." Он знал, что тысячей неоткуда взять не только ему, но и самим господам его. А что сделается со стариками, как он узнают, что сталось с их ненаглядным Ванюшей!..

"Ее-то, голубушку-барыню, жаль!" — думал Захарыч, крупные слезы текли по его морщинистым щекам.

Захарыч решился на последнее средство. Пошел он просить «тысяч» у самой Анны Дмитриевны Борзой. Правда, та в свое время велела прогнать его, но Захарыч думал, что все-таки упросит ее.

Однако у Борзой даже докладывать о нем не захотели.

— Говорят тебе, — пояснил ему сам дворецкий, — что и беспокоить не смеем, такой уж приказ вышел. Сказано — нельзя. Нельзя, — повторил он на бесконечные просьбы Захарыча, — и рад бы, да нельзя.

В это время в официантскую, где объяснялся дворецкий с Захарычем, вбежал мальчишка-казачок, который был при молодом барине. Правое ухо у него было иссине-красное, и он ревел благим матом.

— Ты чего? — окликнул его дворецкий.

— Да как же, Фока Васильич, за што ж он дерется! — Он говорит: "Ты мне растению княжескую залил, что князь мне прислал, повяла она; а вот крест святой — я не заливал, а сам видел, как он в земле копался, камушки оттуда вытаскивал — оттого она и повяла, а она меня за ухо…"