– Тогда что же мне остается? Не выполнять его?

– Конечно, возможен и такой выход, – быстро согласился Белли, – но тогда вся ответственность ляжет на вас. Нет сомнении, что во Владивостоке вас за это не упрекнут.

– Так я и сделаю, – сразу успокоившись, твердо заключил Клюсс.

Белли пожал плечами, давая понять, что такое решение от него не зависит и он умывает руки.

131

После того как уставший с дороги Белли ушел отдохнуть в отведенную ему каюту, Клюсс вызвал штурмана.

– Скажите, Михаил Иванович, у вас сохранилась шкурка голубого песца, которую вы привезли с Камчатки?

Беловеский смутился и покраснел. Конечно, командир знает, что, несмотря на строгий запрет, он купил эту шкурку на острове Медном. Ну что ж, отвечать надо правду.

– Сохранилась, Александр Иванович. Она выделана и к ней подшита шелковая подкладка.

Командир помолчал, что-то соображая, затем пытливо взглянул на своего штурмана.

– Что же вы намерены с ней делать? Везти во Владивосток?

Беловеский смущенно молчал. Взглянув на него с ласковой смешинкой, командир сказал:

– Так вот, Михаил Иванович, по-моему, эта шкурка вам не нужна. Жены у вас пока нет, да и не совсем прилично нашим женам выставлять напоказ командорских голубых песцов. Поэтому думаю, что вы согласитесь пустить её по дипломатическому пути: её следует совершенно официально, при соответствующем письме, подарить доктору Чэну. Он много для нас сделал и заслуживает ценного подарка. Согласны?

– Конечно, Александр Иванович.

– Так вот, я послезавтра к нему поеду с прощальным визитом.

– Я сейчас её принесу, – сказал штурман в ответ на крепкое рукопожатие командира.

В коридоре штурмана привлекли доносившиеся из нижнего кубрика звуки скрипки и голоса.

– Так будешь плакать? Тогда сыграю. А нет – зачем мучить других? Ведь серенада Брага на одной струне не очень-то хорошо выходит.

– Сыграй, прошу тебя: душа требует, – пробурчал хриплый бас кочегара Временщикова.

– Ладно уж. Только по случаю возвращения во Владивосток, – отвечал голос радиотелеграфиста, и скрипка запела.

Дутиков играл на однострунной китайской скрипке, декой которой служил короткий патрубок из ствола бамбука, с натянутыми на торцах, как на миниатюрном барабане, перепонками. Звук был сильный и чистый, но какой-то плачущий. Тембр старинного инструмента накладывал на хорошо знакомую мелодию экзотический колорит. Штурман невольно замер. Серенада разбудила воспоминания о первых днях на Дальнем Востоке осенью исторического 1917 года. Теперь серенада звала Беловеского обратно в этот город.

Боясь помешать, он осторожно заглянул в люк. Кубрик был полон народа, все молча слушали и тоже, наверно, думали о родном городе. Некоторые с тревогой: как-то их там примут, недавних матросов белой флотилии? По суровому рыжеусому лицу Временщикова действительно катились слезы. Что он почти два года назад оставил во Владивостоке? Штурман не знал. «А еще ротный командир!» – упрекнул он себя.

132

На другой день утром Павловский и Глинков пришли к Клюссу поделиться предпоходными соображениями. Ни тот, ни другой ещё не осознали подвига, совершенного экипажем «Адмирала Завойко», и даже мысль об этом не возникла в их сознании. Они не могли представить себе, что пройдут годы и люди по заслугам оценят их поступок, а их корабль будут называть дальневосточной «Авророй». Сейчас они думали только об ответственности за допущенные ошибки.

– Во Владивостоке нас после доброй встречи заставят держать ответ за все промахи. Каждое лыко могут поставить в строку, – сказал Глинков.

Павловский хмурился. Он знал, что сейчас начальником морских сил Дальнего Востока назначен Кожанов, тот самый Кожанов, который вместе с ним поступал в Гардемаринские классы, плавал на крейсере. Штурман был там членом судового комитета. А теперь Кожанов, овеянный славой и пороховым дымом гражданской войны, будет решать их судьбу. Какой он теперь? Как встретит прежних своих товарищей гардемаринов – теперешних комиссара и штурмана вернувшегося из-за границы корабля?.. Вслух он сказал:

– А грехов у нас накопилось более чем достаточно. С белой флотилии приняли группу матросов, поверив на слово, что они будут честно служить в Красном Флоте. Несмотря на запрет, взяли на борт пассажиров, не имеющих въездных виз. Восемь месяцев держим под арестом без суда и следствия изменника Полговского, вместо того чтобы расстрелять его, хотя этой участи он всё равно не избежит, – перечислял Павловский, загибая пальцы на левой руке.

Клюсс внимательно слушал, но легкая улыбка не сходила с его лица. Он не придавал серьезного значения тому, о чём говорили комиссар и Глинков. На душе было светло и радостно. Все невзгоды остались позади, все испытания пережиты, а что сделано не по правилам, так это продиктовано жизнью, и ответственность за это не страшна.