– Конечно, вдвоем вы и могли их одолеть, Саня, хоть и вооруженных, но прямой твоей вины я не вижу. Сплоховал, конечно, но с кем не бывает.

– Так теперь-то как быть? Хорошие люди дело погибших продолжают, себя не жалеют. Как же мне здесь, в Шанхае, её дело продолжать? Да и не знаю я его. Не говорила она мне, чем занимается.

– А это, брат, само приходит. Будет такой момент, что жизнь скажет: держись, Санька! Вот тогда и докажи.

– Кому это доказать?

– Народу, правительству, Ленину.

– Ленину, говоришь? Что ж, од про всех всё знает? Этого не может быть.

– Штурман говорит, знает. Память у него во какая!

– А штурман почему так говорит? С книжки?

– Да нет. Он один раз в Петрограде видал Ленина, когда матросом был.

– И что же он хочет, Ленин, я спрашиваю?

– Трудно мне тебе всё рассказать. Хочет, чтобы счастлив был трудовой человек. Складней тебе комиссар расскажет.

Временщиков покачал головой:

– Как это всех сделать счастливыми? А кто тогда несчастным будет?

– Буржуй! – вмешался вышедший из радиорубки Дутиков. – Ты не сомневайся, Санька, это всерьез. Большая сейчас перестройка идет в России.

– Эх, скорей бы туда попасть, – вставил машинист Губанов.

– Чтоб попасть, надо сперва беляков разбить, – отозвался Дутиков. Радиотелеграфист знал, что каппелевцы вытеснили партизан из долин Сучана и Даубихе в глухие таежные районы. Партизаны потеряли артиллерию, коней и более двух третей личного состава. Белая флотилия после упорного боя овладела заливом Ольги. Хабаровск был накануне падения. Правда ли всё это? Во всяком случае, доля правды есть, так как о наших победах пока эфир молчит. Молчать должен и Дутиков. Так приказал командир.

72

Наступали рождественские праздники. На мачтах стоявших в Шанхае пароходов появились традиционные елки, рестораторы захлопотали, организуя праздничный стол. Свято блюдя морские традиции, ресторатор «Адмирала Завойко» не захотел ударить лицом в грязь. Через комиссара он обратился к командиру за разрешением выставить и команде, и офицерам «угощение».

– Придется разрешить, Бронислав Казимирович, – ответил Клюсс. – Запретить морякам в праздник ездить друг к другу было б неразумно. Будут ездить – будут пить. Так уж пусть лучше пьют у себя на борту, дома, так сказать. Только нужно, чтобы вахтенные и вступающие на вахту были трезвы, чтобы служба неслась как полагается.

– За команду я ручаюсь, Александр Иванович. Я сам с ними буду, а штурману поручим его матросов-алеутов.

– Хорошо, Бронислав Казимирович, быть посему. Нифонтов обеспечит праздник в кают-компании.

Ресторатор превзошел самого себя. И для офицеров и для команды были приготовлены одинаковые блюда. Столы были уставлены закусками, винами, подали отличный борщ, бульон с пирожками, жаркое, котлеты, ветчину, колбасу, сыр, компот, какао, чай с кексом – словом, всё, что могла желать душа моряка.

Поданный в конце обеда «зверобой» – сюрприз ресторатора – развязал языки. Заговорили о единении, сплоченности, будущей победе над беляками.

Когда почти всё было выпито, Беловеский направился в кают-компанию, но его остановил кочегар Ходулин. Он был изрядно навеселе.

– Товарищ штурман, разрешите на берег?

– Обращайтесь к старшему офицеру. Ведь вы же знаете, что увольнения не объявляли.

– Тогда я лучше пойду к комиссару.

– Лучше всего вам сначала лечь отдохнуть.

Ходулин, не ответив, ушел. Комиссар, однако, в город его не пустил. Разрешил только съездить на «Эривань» к приятелям.

После дополнительного угощения на «Эривани» Ходулин нетвердой походкой спустился по крутому трапу в сампан, благополучно добрался до берега и побрел по тропинке среди обрезков листовой стали. Тропинка вилась по территории судостроительного завода к улочке арсенала, зажатой между крытыми черепицей кирпичными стенами. Слева белели одноэтажные казармы китайского пехотного полка. Ходулин уже готов был повернуть к воротам в Наньдао, как заметил у каменной ограды часового. Молодой румяный китайский солдат, почти мальчик, в серой куртке и таких же шароварах сжимал в руках старую японскую винтовку. Блестящий штык-кинжал сверкал в лучах заходящего солнца. Часовой смотрел на подвыпившего матроса. Непроизвольно оба улыбнулись. Эта улыбка решила их судьбу.

Ходулин подумал, что часовой хороший парень и его следует поздравить с праздником. Он решительно повернул к нему и с приветливой улыбкой протянул обе руки. Но китайский солдат был трезв, а спина его ещё не забыла удары бамбуковых палок, которыми наказывают за нарушение устава. Он твердо помнил, что часовой не должен никого, кроме разводящего, подпускать к себе ближе пяти шагов. Улыбка исчезла с его побледневшего лица, он угрожающе вскинул винтовку и, выставив штык, отчаянно крикнул:

– Ба-цзоу цзинь![38]