Шрифт:
– Они частые и длительные, доктор. Наверняка дело в лекарстве.
– Что за лекарство?
– Дилар.
– В первый раз слышу.
– Маленькие белые таблетки. В желтом пузырьке.
– Непременно надо было уточнить, что таблетки – маленькие и белые, и потребовать, чтобы врач как-то отреагировал – дома, после десяти вечера! Может, еще скажете, что они круглые? В нашем случае это имеет решающее значение.
– Это лекарство не внесено в списки.
– Я его никогда не видел. И уж, конечно, никогда не прописывал вашей жене. Насколько я способен разбираться в подобных вещах, она совершенно здорова, хотя мне так же свойственно ошибаться, как и любому смертному.
Это прозвучало как отговорка от преступной халатности. Возможно, врач зачитал его по бумажке, словно агент сыскной полиции, который оглашает подозреваемому конституционные права. Я поблагодарил, повесил трубку, позвонил своему врачу. Тот взял трубку после седьмого гудка и сказал, что, по его мнению, Дилар – остров в Персидском заливе, одно из базовых нефтехранилищ, имеющих решающее значение для выживания Запада. В трубке слышался женский голос, читающий сводку погоды.
Поднявшись наверх, я велел Денизе не волноваться. Я возьму из пузырька одну таблетку, отнесу в колледж и отдам аналитикам с кафедры химии. Мне казалось, сейчас Дениза скажет, что уже это сделала. Но она лишь мрачно кивнула, и я, выйдя в коридор, заглянул к Генриху пожелать ему спокойной ночи. Он подтягивался в чулане на перекладине, закрепленной в дверном проеме.
– Где ты взял эту штуковину?
– У Меркатора.
– Это еще кто?
– Тот старшеклассник, с которым я подружился. Ему скоро девятнадцать, а он еще в школу ходит. Это чтоб ты понял.
– Что?
– Какой он здоровый. Выжимает лежа такой вес, что просто жуть.
– Зачем тебе подтягиваться? Что вообще дает подтягивание?
– Что дает? Может, я просто хочу нарастить мускулы, чтобы компенсировать кое-какие потери.
– Какие потери?
– Ну, например, у меня появились залысины.
– Нет у тебя залысин. Спроси у Баб, если мне не веришь. У нее глаз наметан.
– Мама велела мне сходить к дерматологу.
– По-моему, в этом пока нет необходимости.
– Я уже сходил.
– И что он сказал?
– Это она. Мама велела мне идти к женщине.
– И что она сказала?
– Она сказала, что у меня есть густой донорский участок.
– И что это значит?
– Она может взять волосы с других частей моей головы и хирургическим путем вживить их там, где необходимо. Впрочем, мне все равно. Облысею и ладно. Буду ходить лысый как колено. У некоторых моих сверстников рак. От химиотерапии у них выпадают волосы. С какой стати я должен от них чем-то отличаться?
Он стоял в чулане и пристально смотрел на меня. Я решил сменить тему.
– Если ты действительно считаешь, что подтягиваться полезно, почему бы тебе не выйти из чулана и не заниматься на турнике, повернувшись туда лицом? Чего торчать в этой темной, затхлой конуре?
– Если это, по-твоему, странно, посмотрел бы, что вытворяет Меркатор.
– Что же он вытворяет?
– Готовится побить мировой рекорд стойкости – долго просидеть в клетке с ядовитыми змеями и попасть в «Книгу рекордов Гиннесса». Три раза в неделю ездит в Глассборо, где есть зоомагазин с экзотическими тварями. Хозяин разрешает ему кормить мамбу и африканскую гадюку. Он так привыкает. Североамериканские гремучие змеи – детские игрушки. Африканская гадюка – самая ядовитая змея на свете.
– Всякий раз, когда я смотрю репортаж о человеке, который четвертую неделю сидит в клетке со змеями, мне хочется, чтобы его ужалили.
– Мне тоже, – сказал Генрих.
– Почему это?
– Он же лезет на рожон.
– Вот именно. Большинство всю жизнь избегает опасности. А эти люди кем себя возомнили?
– Они лезут на рожон. Вот и пускай получают по заслугам.
Я немного помолчал, наслаждаясь редкой минутой согласия.
– А как еще твой приятель тренируется?
– Подолгу сидит на одном месте и терпит – мочевой пузырь приучает. Стал питаться только два раза в день. Спит сидя, по два часа. Учится просыпаться постепенно, без резких движений, чтобы не напугать мамбу.
– Довольно странная мечта.
– Мамбы чувствительны.
– Лишь бы он при этом был счастлив.
– Он думает, что счастлив, но все дело лишь в нервной клетке мозга и ее стимуляции – то слишком сильной, то слишком слабой.
Ночью я встал и пошел в маленькую комнату в конце коридора посмотреть, как спят Стеффи и Уайлдер. За этим занятием я просидел около часа, не шевелясь и переживая прилив сил и вдохновения, – но об этом лучше не упоминать.
Вернувшись в нашу спальню, я удивился, обнаружив, что Бабетта стоит у окна и вглядывается в серо-стальную мглу. Она не подала виду, что заметила мою отлучку, и, казалось, не слышала, как я снова лег, с головой укрывшись одеялом.
25
Газету нам приносит иранец средних лет – он приезжает на «ниссане-сентра». Что-то в этой машине меня тревожит – уже светает, почтальон кладет газету на крыльцо, а машина ждет с включенными фарами. Я пытаюсь убедить себя, что уже достиг определенного возраста – возраста, в котором угрозы мнимы и косвенны. Мир далеко не однозначен. В банальности я нахожу неожиданные темы и глубину мысли.
Я сидел за своим столом в кабинете, уставившись на белую таблетку. С виду смахивает на летающую тарелку – диск обтекаемой формы с малюсеньким отверстием сбоку. Дырочку я сумел заметить лишь после долгого и тщательного осмотра.