Словно желая отвлечь их, словно не в силах вынести скрытого смысла исходящей от них угрозы, Бабетта деликатно спросила:

– Интересно, почему эти НЛО появляются главным образом на севере штата? Лучшие необычные явления наблюдаются на севере. Людей похищают и забирают на борт. Там, где приземлялись летающие тарелки, фермеры находят следы выжженной растительности. Одна женщина рожает, по ее словам, энлэошного ребенка. И все это на севере.

– Именно там горы, – сказала Дениза. – Космические корабли могут скрываться от радаров и прочего.

– Почему горы на севере? – спросила Стеффи.

– Горы всегда на севере, – объяснила ей Дениза. – Таким образом весной, как и запланировано, тает снег, и вода стекает по склонам в водоемы возле больших городов, которые именно по этой причине находятся в низменной части штата.

Мне показалось – на мгновение, – что она права. Ее слова были не лишены некоего странного смысла. Но так ли это? Может, все это – безумные фантазии? Должны же быть большие города в северной части некоторых штатов. Или они находятся к северу от границы, в южной части штатов, расположенных севернее? Утверждение Денизы явно было ошибочным, и все же мне пришлось как следует напрячься – на мгновение, – чтобы его опровергнуть. Я никак не мог назвать ни городов, ни гор, чтобы доказать ложность ее утверждения. Должны же быть горы в южной части некоторых штатов. Или они обычно находятся к югу от границы, в северной части штатов, расположенных южнее? Я пытался назвать столицы всех штатов, перечислить фамилии губернаторов. Как север может быть ниже юга? Не этот ли вопрос вносит путаницу в мои мысли? Не в этом ли коренится заблуждение Денизы? Или же, как это ни ужасно, она все-таки права?

По радио сказали: «Избыток соли, фосфора, магния».

Вечером мы с Бабеттой сидели и пили какао. На кухонном столе, среди купонов, длинных лент чеков из супермаркета, каталогов торгово-посылочных фирм, лежала открытка от Мэри Элис, моей старшей дочери. Прекрасный плод моего первого брака с Дейной Бридлав, шпионкой, а следовательно – родная сестра Стеффи, хотя их разделяют десять лет и два брака. Мэри Элис уже девятнадцать, и она живет на Гавайях, где работает с китами.

Бабетта взяла бульварную газетку, оставленную кем-то на столе.

– Установлено, что мышиный писк звучит с частотой сорок тысяч колебаний в секунду. Хирурги применяют высокочастотную запись мышиного писка для уничтожения опухолей в организме человека. Ты веришь?

– Да.

– Я тоже.

Она отложила газету. Немного погодя взволнованно спросила:

– Как ты себя чувствуешь, Джек?

– Я здоров. Самочувствие отличное. Честное слово. А ты?

– Лучше бы я не рассказывала тебе о своем состоянии.

– Почему?

– Тогда бы ты не сказал, что, может быть, умрешь первым. У меня есть всего два сильных желания. Этого я хочу больше всего на свете. Чтобы Джек не умер первым. И чтобы Уайлдер навсегда остался таким, как сейчас.

Мы с Марри шли по территории колледжа в своей европейской манере – степенно, с задумчивым видом, склонив головы за беседой. Иногда один хватал другого за руку возле локтя – жест близости и физической поддержки. В других случаях мы шли чуть поодаль друг от друга, Марри – сжав руки за спиной, Глэдни – по-монашески сложив на животе, что выдавало некоторую озабоченность.

– Как ваши успехи в немецком?

– Я еще неважно говорю. Слова даются с трудом. Мы с Говардом готовим вступительную речь для конференции.

– Вы зовете его Говардом?

– Не в глаза. В глаза я его никак не зову, и он меня никак не называет. Вот такие отношения. А вы хоть изредка с ним видитесь? В конце концов, живете под одной крышей.

– Разве что мельком. Похоже, такое положение вещей вполне устраивает всех пансионеров. У нас такое впечатление, будто этого жильца не существует.

– Что-то в нем не так. Не могу понять, что именно.

– Он телесного цвета, – сказал Марри.

– Верно. Однако меня не это беспокоит.

– Нежные руки.

– Разве в этом дело?

– Нежные руки у мужчины заставляют задуматься. Вообще нежная кожа, младенческая. По-моему, он не бреется.

– А что еще? – спросил я.

– Пятнышки высохшей слюны в уголках рта.

– Вы правы, – взволнованно сказал я. – Высохшая слюна. Когда он наклоняется вперед, демонстрируя артикуляцию, я чувствую, как слюна летит мне прямо в лицо. А что еще?

– Еще привычка стоять у человека над душой.

– И все это вы замечаете, хотя видитесь с ним мельком. Удивительно. Что еще? – спросил я.

– Еще строгая осанка, которая, по-моему, не вяжется с его шаркающей походкой.

– Да, при ходьбе он не шевелит руками. Еще, еще?

– И кое-что еще, никак со всем этим не связанное, нечто мрачное и жуткое.

– Вот именно. Но что? Никак не могу понять.

– Вокруг него странная атмосфера, некое настроение, ощущение, некое присутствие, какая-то эманация.

– Но что? – спросил я, поражаясь собственному личному интересу. На краю моего поля зрения плясали цветные пятнышки.

Мы прошли тридцать шагов, и тут Марри принялся кивать. На ходу я следил за выражением его лица. Он кивал, переходя улицу, и продолжал кивать всю дорогу мимо музыкальной библиотеки. Я шел нога в ногу с ним, сжимая его руку у локтя, всматриваясь в его профиль, дожидаясь, когда он заговорит, и нимало не беспокоясь, что нам с ним совсем не по пути, а он все кивал, пока мы приближались ко входу в «Уилмот Грандж» – отреставрированное здание девятнадцатого века на границе колледжа.