Комиссар дивизии П. М. Ошлей подбадривал по телефону:

– Тухачевский лично следит за вашими действиями. Велел поздравить с первой удачей и спросить, возьмешь ли сегодня Игумен?

– Передай командующему, возьму обязательно! – ответил я.

Это свое обещание мне удалось сдержать. Бригада продолжала вести наступление на широком фронте, обходя Минск с юго-запада…

Игуменская операция – один из примеров гибкой творческой мысли М. Н. Тухачевского. Она действительно ввела белопольское командование в заблуждение. Стремясь остановить наше наступление на игуменско-минском направлении, противник вынужден был бросить сюда свои армейские резервы.

И не вина, а беда командования Западного фронта, что в ходе этой тщательно продуманной операции многое делалось не так, как надлежало. Окажись у нас повыше уровень управления войсками во всех звеньях – и, мне думается, исход нашего наступления на Варшаву был бы совсем иным.

Из последующих встреч с М. Н. Тухачевским особенно запомнилась тамбовская. Было это в период борьбы с антоновшиной.

Я командовал тогда 10-й стрелковой дивизией и одновременно выполнял обязанности командующего войсками всей Воронежской губернии. Начав активные действия против бандитов в марте 1921 года, мы примерно к середине июня полностью очистили от них территорию своей губернии. Однако но соседству с нами, на Тамбовщине, разгул антоновских банд продолжался.

И вот командующим войсками Тамбовской губернии назначается М. Н. Тухачевский. 10-ядивизия передается в его распоряжение. Я должен получить от него боевое задание.

Приехав в Тамбов, прежде всего навещаю начальника штаба Николая Евгеньевича Какурина, которого знал еще по Западному фронту и с которым крепко дружил, несмотря на разницу в возрасте.

Как всегда, беседа с Какуриным затянулась. Я украдкой поглядываю на часы: не запоздать бы к командующему. Какурин перехватил мой взгляд и успокоил:

– Не тревожьтесь, Федор Петрович, к Михаилу Николаевичу можно идти в любое время…

Поднимаюсь на второй этаж и без всяких проволочек попадаю в кабинет Тухачевского.

В глубине большой комнаты – стол. С него до полу свешивается карта. На карте, придавливая ее края, – несколько томиков в темных переплетах и стакан с остро очинёнными цветными карандашами.

У одной из стен – диван. Над ним – большой портрет Ленина.

Тухачевский шагнул мне навстречу.

– Хорошо, что приехали. Очень ждал вас. Хочется услышать, как воевали с бандитами. Нам сейчас дорог такой опыт. Да и о дальнейших действиях надо договориться.

Михаила Николаевича интересовало все. Он вникал в мельчайшие подробности наших операций в Воронежской губернии, расспрашивал о тактике антоновцев, искал исторические аналогии, вспоминал Вандею. [36]

Лишь после всего этого мы перешли к обсуждению конкретных задач 10-й дивизии на Тамбовщине. Чувствовалось, что Тухачевский, прежде чем как-то распорядиться нашей дивизией, хотел составить определенное мнение обо мне – ее командире.

– Вы заняты сегодня вечером? – как бы между прочим спросил Михаил Николаевич. – Если свободны, милости прошу ко мне в вагон. Вместе поужинаем, чайку попьем.

За стаканом чая я, собственно, и узнал окончательное решение командующего о боевом использовании 10-й дивизии.

Припоминается и еще один эпизод, относящийся к тому же времени и в какой-то мере характеризующий взаимоотношения Михаила Николаевича с подчиненными.

Его приказом в нашу дивизию была направлена для прохождения стажировки группа слушателей Академии Генерального штаба. Приказ определял обязанности каждого стажера: такой-то стажируется на должность наштадива, такой-то – начоперотделения и т. д. Я назначил прибывших товарищей в полном соответствии с приказом Тухачевского, но руководство каждым из них возложил на тех начальников, обязанности которых им предстояло исполнять. Стажерам это не понравилось. Они жаждали «полной свободы действий». В Тамбов к Тухачевскому последовала жалоба на меня. Мне приписывалось «грубое нарушение приказа командующего».

А надо заметить, что Михаил Николаевич был абсолютно нетерпим к невыполнению приказов. Он сам отличался высокой дисциплинированностью и того же требовал от других. В данном же случае дело усугублялось еще тем, что из-за моего якобы недобросовестного отношения к приказу командующего страдали люди, прибывшие к нам приобретать и закреплять знания.

Не удивительно, что Тухачевский немедленно выехал в дивизию, намереваясь лично разобраться во всем. Меня об этом предупредил по телефону Какурин, шутливо добавив:

– Визит будет нанесен вроде как инкогнито.

Сейчас я уже затрудняюсь объяснить, чем тогда руководствовался, но только решил почему-то сразу дать понять командующему, что его приезд не является для нас неожиданностью. Кавалерийскому полку был отдан приказ о высылке на вокзал почетного караула. При подходе поезда командующего оркестр грянул встречный марш.

Тухачевский не очень-то любил такую помпезность, однако выбора у него не было: пришлось спуститься на платформу, принять рапорт, обойти почетный караул. Возвращаясь в вагон, он с удивлением спросил: