Назван был мальчик Баязидом - в честь Сулейманова деда, султана Баязида, а также в честь Баязида Молниеносного.

И когда к двадцати годам родила Сулейману трех сыновей и дочь, когда победила всех соперниц и поднялась над гаремом, когда преодолела все преграды, зловещую силу и даже самое себя, - тогда появилась у Роксоланы мысль о величии.

Ей выпало жить в век титанов. Микеланджело и Леонардо да Винчи, Тициан и Дюрер, Лютер и Макиавелли, Мюнцер и Мор, Челлини и Босх открывали это столетие гениев, а замкнуть его должны были Монтень и Рабле, Сервантес и Шекспир. "Мы постоянно видим, - писал Вазари, - как под воздействием небесных светил, чаще всего естественным, а то и сверхъестественным путем, на людские тела проливаются наивысшие дары и что иногда одно и то же тело бывает с чрезмерностью наделено красотой, привлекательностью и талантом, вступающими одно с другим в такое соединение, что куда бы ни обращался такой человек, каждое его действие столь божественно, что, оставляя позади себя всех остальных людей, он являет собой нечто словно бы дарованное богом, а не созданное людским искусством..."

Кто из смертных имел дерзость сравняться с титанами и кто мог сравняться? И могла ли замахиваться на величие неведомая девушка с Украины, жестоко брошенная в рабство, лишенная свободы? Если и впрямь на кого-то проливались небесные дары, то ей суждены были разве что неверие и отчаянье. Если благодаря сверхъестественному напряжению души сумела она в рабстве добыть себе свободу, то это была пока что только свобода в любви. Казалось бы, что может быть выше для женщины, чем свобода в любви? Но ведь вся она держится на зависимости, вновь повергая тебя в рабство, правда, добровольное, сладостное, но все равно рабство, а в рабстве не может быть величия.

Тысячи раз представляла себе Роксолана свою смерть, когда за вратами серая зверствовали янычары, прижимала к груди крохотных своих детей, умирала вместе с ними, только теперь познав истинный ужас.

И когда уцелела, воскресла, родилась вновь, то родилась уже не Хуррем, а только Хасеки и Роксоланой. Должна была занять в своем времени место не какое-нибудь, а высокое. Не страшась сияния гениев, не склоняя головы перед могуществом повелителей века, один из которых хвастал, что в его владениях никогда не заходит солнце, а другой, которого должна была любить, ненавидя, и ненавидеть, любя, прозван был за свои великие победы над миром Великолепным. А еще ведь были в те времена и женщины, побуждающие к состязанию красотой, умом, несокрушимостью воли, врожденным даром.

Даже в страшном мусульманском мире промелькнула неугасимой звездой поэтесса Михри-Хатун, которую называли солнцем среди женщин. Родилась и жила она в Амасье, не захотела стать рабыней ни в чьем гареме, исповедовала свободную любовь, сама выбирала любовников при дворе шах-заде Ахмеда, погибшего впоследствии от руки своего жестокого брата Селима. Удивительная женщина! Поднялась над миллионами рабынь, воспевала свободную и вольную любовь, мечтала о мужчине, готовом пожертвовать даже жизнью ради любви:

Коль ты влюблен, то на пути любви

Не сберегай ты честь и стыд.

Приложи все старанья и на этом пути

Отдай даже душу, а не то потеряешь любимую.

Поэтесса не скрывала своих увлечений. Имена ее любовников становились известны всем: законник Муайед-заде, поэт Гувахи, сын поэта Синана-паши, Искандер Челеби. Этой необыкновенной женщины боялись даже такие талантливые люди, как поэт Иса Неджати. Жизнь царедворца научила его осторожности и предусмотрительности в выборе друзей и в проявлении симпатии, а тут вдруг какая-то неистовая женщина, бросившая вызов миру ислама, пишет назире на его поэзии! Обиду и злость он вылил в обращении к Михри-Хатун:

О ты, пишущая назире на мои стихи,

Не сходи с пути пристойности и приличия!

Не говори: вот в размере и рифме

Мои стихи стали подобными стихам Неджати.

Хотя и из трех букв состоят два слова,

Но разве одно и то же в действительности

порок и талант?

Могла ли эта женщина обращать внимание на чьи бы то ни было запугивания? Страсть была для нее превыше всего, она жила страстью и ради страсти. Когда Искандер Челеби бросил ее, поэтесса послала ему вслед строки:

Зарыдаю ль, о друг, я в разлуке с тобой,

Небеса и земля содрогнутся тогда,

Коль заплачу в тоске по тебе я порой,

Мои слезы затопят весь мир, как вода.

Словно бы перекликаясь с Михри-Хатун, отзывалась из-за моря венецианка Гаспара Стампа, умершая преждевременно от безнадежной любви к графу Коллальтино ди Коллальто. И хоть Гаспару Стампа приравнивали даже к Петрарке, но какая же страдальческая ее муза рядом с бунтарской Михри:

Мое бунтарское сердце, синьор мой, ушло с тобою.

Амура винить могу ли, что стал ты моей судьбою!

Бегут к тебе мои слезы, летят к тебе мои вздохи,

Они, как друзья, друг друга поддержат в дальней дороге.

А если они погаснут, те чистые самоцветы,

Тогда узнаешь, любимый, что меня уже нет.

(Перевод Виктора Есипова.)

Хуррем тоже писала стихи. Бились в ее душе тысячи песен, стояла над бездной, заглядывая туда, теперь могла заглянуть и на небо. Для Европы вельможная женщина-литератор была в те времена явлением обычным. Сестра короля Франции Франциска Первого Маргарита Наваррская своим "Гептамероном" навеки вошла в литературу. Стихи шотландской королевы Марии Стюарт, полные любовной страсти к графу Босуэллу, были использованы для обвинения ее в заговоре и убийстве законного мужа. Виттория Колонна, дочь великого коннетабля королевства Неаполитанского, благодаря своим стихам сблизилась с самим Микеланджело, а правительница небольшого Корреджио Вероника Гамбара тонкой лестью в своих стихах завоевала благосклонность папы Климента и императора Карла. Но то уже было при европейских дворах, где женщины если еще и не благоденствовали, то уже начинали царствовать, где становились всемогущими регентшами престола, как Екатерина Медичи во Франции, а то и королевами, как дочь Генриха VIII английского Елизавета. В мире ислама такая женщина могла вызвать даже не удивление, а осуждение и проклятие. Может, Роксолана была первой из османских султанш, которая отважилась писать стихи? Ну и что же? Не боялась ничего и никого, несмелые ее стихи, единственным читателем коих предполагался султан, были как бы испытанием для их любви. Каждый день посылала Сулейману в Эдирне коротенькие письма, в которых жаловалась на разлуку и одиночество.