Как всегда, больше других мерз Салбиев. Он ступал, пританцовывая на кривых ногах, бил себя по ноге прутиком, ежился и мечтал о башлыке и о бурке. Плоский немецкий штык болтался у него на поясе, как кинжал. Ушанку Салбиев надвинул на самые брови, как носили папахи в его ауле.

Дорожная глина уже не прилипала к колесным ободьям. Заморозки сковали грязь. До оттепели, может быть, до самой весны, будет теперь жить на дороге точный и моментальный оттиск — каждый копытный след, колея, ямка.

Где-то впереди в низком небе мигнул красный глаз ракеты. Дегтярев на рысях вымчал орудие на опушку, развернулся, и расчет открыл огонь прямой наводкой по немецким блиндажам, которые отчетливо виднелись на противоположном краю поляны.

Божешнюк хлопотал у замка: бледный, челюсть дрожит.

Дегтярев поспешил отвести лошадей в ближний ельник; лучшего укрытия поблизости не было.

Пули застучали в орудийный щит. Сейчас, когда номера стояли, пригибаясь за щитом, Божешнюк казался еще более долговязым.

— Держим ушки на макушке, наша пушка на опушке, а прямушка — не игрушка, — принялся сочинять Божешнюк, стуча зубами.

Пуля ударила ему в плечо.

— Спас меня росточек! — сказал Божешнюк, кривясь от боли. — Бейлинсону на этом месте как раз бы в лоб угодило!

Но ранение было не из легких, отшутиться не удалось, и Божешнюка увели.

На место замкового вызвали Дегтярева.

Ездовой действовал сноровисто: быстро закрывал замок, дергал за боевой шнур, и горячие гильзы падали на снег, растапливая его внезапным жаром.

Вскоре немецкие блиндажи были разнесены в щепы. Пехотинцы, поддержанные батареей, пошли в решительную атаку.

Салбиев отнял бинокль от глаз и прокричал расчету:

— Амба! Фашистам амба!

Но пулемет еще успел прошить длинной очередью ельник, где стояла упряжка, и разрывная пуля попала Молнии в шею.

Молния сорвалась с привязи и понеслась, не разбирая дороги, неестественно высоко запрокинув голову.

Она не успела ускакать далеко — быстро пристала, словно сразу выбилась из сил или дорога круто пошла в гору, потом оступилась, ткнулась мордой в снег и рухнула на бок.

Уже давно расквитался расчет с вражеским пулеметом. Теперь пушка-прямушка била и била по отходящему противнику так, что ствол ее раскалился и запахло горелой краской.

Дегтярев дергал за боевой шнур изо всей силы, с таким ожесточением, будто от этого зависела убойная сила снаряда.

Когда бой окончился и неожиданная тишина воцарилась над отвоеванной землей, Дегтярев со всех ног бросился к Молнии, лежавшей на поляне.

Молния лежала на снегу, как на красной подстилке, и дрыгала ногой, пытаясь нащупать копытом пропавшую куда-то землю, и по всему было видно, что ей очень хочется встать, что ей очень неудобно лежать вот так, на боку, с неестественно выгнутой шеей.

Глаза ее еще не успели остекленеть. Небо отразилось напоследок в их бездонной глубине фиолетовым отблеском.

Подошел Салбиев и стал рядом, тяжело опершись на карабин.

— Пожалей ее, друг, — глухо сказал Дегтярев и отвернулся.

Салбиев вскинул карабин, широко расставил кривые ноги и выстрелил в упор в голову лошади.

— Отмучилась, — сказал Дегтярев едва слышно и поднялся с красного снега.

Его рябое лицо было мокрым от слез.

После того боя он уже от орудия не отошел, и хотя никакого разговора на этот счет с лейтенантом Бейлинсоном не было, Дегтярев называл себя замковым. В качестве замкового он исколесил потом с пушкой всю Восточную Пруссию.

О Молнии бывший ездовой никогда сам не заговаривал, а если в его присутствии заходила речь о смерти лошади, он никогда не говорил «сдохла», но всегда — «скончалась».

Попону Молнии Дегтярев оставил себе, и она служила ему одеялом.

После всего, что мне рассказали о Молнии, нельзя было распрощаться с батареей, не повидав Грома.

Вдвоем с командиром батареи, старшим лейтенантом Танхо Салбиевым, мы вышли из штабной палатки и направились к овражку, заросшему березняком. Батарея расположилась здесь только вчера, но уже стелился над овражком стойкий запах конюшни — смешанный запах навоза, сена, конского пота и сбруи.

Нам не повезло: стойла, сбитые наспех из березовых жердей, пустовали.

Коней увели купать на Сож.

Салбиев постоял в нерешительности, потом хлестнул прутом по сапогу и сказал:

— Теперь не скоро. Пока напоят, пока выкупают, пока вычистят. Потом сами купаться будут. Может, дойдем до реки? Если лесом — близко.

И Салбиев прутом указал направление.

Мы прошли напрямик через сосновый бор, источавший аромат нагретой смолы и хвои.

— Сож! — объявил Салбиев.

Он держал прут, как указку.