Дородных разрешил ему остаться на мельнице, подхарчиться, — все-таки в штабе полка не такая карусель-чехарда со связью.

Но Тальянов попросился в свой батальон и сказал, не опуская глаз и не запинаясь:

— Прошу учесть личный интерес. Меня санинструктор Легошина дожидается в батальоне...

— Легошина... Легошина... Это кто же в батальоне Легошина? — Дородных повернулся боком и повертел шеей.

— Проще говоря — Незабудка.

— Так бы сразу и сказал! Ну что ж, Незабудка — сестра авторитетная, — сказал Дородных, — утром тебя связной на мотоцикле отвезет в батальон. А то еще заблудишься, опоздаешь на свиданье.

И когда Тальянов козырнул, сделал поворот через левое плечо и отошел, Дородных крикнул ему вдогонку:

— Но имей в виду! Амуры за тебя проверять связь не будут! А если обидишь Незабудку... Лучше на глаза не показывайся!..

Он увидел Незабудку за перевязкой в подвале, куда в два оконца проникал свет яркого предзимнего дня.

Когда она оглянулась на дверь, бинт задрожал в ее руке, но она продолжала обматывать белесую голову раненого. Красное пятно проступало на его затылке.

Незабудка еще долго — или Тальянову казалось, что долго, — возилась с раненым.

И только когда тот смирно улегся, слегка постанывая и покряхтывая, она стремительно обернулась, подбежала к Тальянову, обвила его шею руками и поцеловала в губы таким долгим поцелуем, что у обоих перехватило дыхание.

— Обрадовалась... Сдуру повисла... Как на вешалке. — Она не могла отдышаться. — А грудь не болит?

Она забеспокоилась с опозданием, и ей стало стыдно своей неосторожности.

Потом они стояли, взявшись за руки, не таясь обрадованного Акима Акимовича, других санитаров, раненого, забыв о их существовании. Оба живы-здоровы! Они откровенно любовались друг другом.

Поначалу свиданье вызвало у обоих приступ немоты.

Все, кто стал нечаянным свидетелем этого свиданья, не могли смотреть на Незабудку и младшего сержанта без улыбки.

Она оглянулась вокруг не растерянно, а счастливо, увидела улыбки и сама улыбнулась в ответ, — даже по лицу раненого с забинтованной головой промелькнул отсвет улыбки.

— Нашего полку прибыло, — вот первое, что сказал раненый, повторяя слова Дородных.

Тальянов вгляделся в его обескровленное лицо и узнал Коротеева, того самого, который форсировал Неман, держась за бочку, набитую гранатами, как солеными огурцами.

— Бочарник! — вскричал Тальянов.

Не разнимая рук, он и Незабудка подошли к Коротееву. Тот наверняка кивнул бы в ответ, если бы мог пошевелить головой, а сейчас только прикрыл веки. Незабудка склонилась над ним в порыве новой тревоги.

Тальянов уселся на полу, прислонясь к стене. Он свернул, выкурил цигарку. Наконец-то Незабудка отвлеклась от своих милосердных хлопот и очутилась рядом. Она стала на колени, чтобы быть ближе и чтобы ему не пришлось вставать.

— Это в самом деле ты, Павлуша? Без обмана?

— Я, — засмеялся он хрипловато.

Лишь бы глядеть ему в глаза, видеть его лицо, слышать его голос! Только что она впервые произнесла вслух его имя, имя, которое так часто твердила мысленно или шепотом, про себя.

Когда он лежал на носилках без сознания, она в первый и единственный раз обратилась к нему на «вы», как бы извиняясь за то, что фамильярно «тыкала» ему все время, пока он был с ней так отменно вежлив.

Но трудная разлука дала ей новое право, и сейчас она снова назвала его на «ты», наслаждаясь этим своим правом на близость с ним.

— Ну как, залатали тебя, заштопали?

— Капитальный ремонт в присутствии клиента. Заодно и руки отошли.

Он протянул ей руки ладонями кверху, она озабоченно ощупала их.

Пока связист лежит в госпитале, заживают и его руки. Как он ни бережется, все равно стальные жилы провода, оголенные от изоляции, раздирают ладонь и пальцы до крови, особенно ночью, если связист не шагает, а бежит вдоль порванной линии.

— А вид-то, вид! — всплеснула она руками с деланным испугом. — Нечего сказать, кавалер! Это тебя всего так продезинфицировали? И с таким страшилищем мне придется коротать век? Павел ты молодой, что ж ты ходишь с бородой? — Она с притворным ужасом погладила его, не торопясь отнимать пальцы, по запавшей, смуглой щеке. — Даже страшно дотронуться! Благодари судьбу, что попал в руки к парикмахерше. А вообще такую бороду полагается брить под местным наркозом.