Через каждые несколько шагов она оборачивалась, пока совсем не потеряла Павла из виду; он стоял в воротах грязно-зеленого дома. Потом его заслонила афишная тумба, торчащая на перекрестке, и Незабудка перебежала на другой тротуар, чтобы взглянуть еще разочек.

Но в этот момент по соседству с домом, в котором нашли приют телефонисты батальона, разорвалась мина. Кирпично-черное облако метнулось в сторону ворот и заволокло зеленый дом.

Остался ли в живых «Ландыш»?

Снова начался ожесточенный огневой налет.

Незабудка тоже хотела спрятаться в нише ворот или в парадном подъезде. Ближний подъезд был заперт, но рядом ступеньки вели с тротуара в какой-то погребок с вывеской, на которой намалевана пивная кружка с пеной, переливающейся через край.

У входа в подвальчик на тротуаре лежал мертвый немец в штатском, пожилой и седоусый. Его лицо показалось Незабудке знакомым — немец был похож на Акима Акимовича.

Она сбежала по ступенькам, снизу пахнуло пивными дрожжами. И как только она оказалась в безопасности, обеспокоенно подумала: надежно ли укрылся на берегу Прегеля Аким Акимович? Он, бедняга, наверное, заждался ее там, на набережной. Как бы их лодку не изрешетило осколками. Уж слишком обильные железные осадки выпали сегодня в Понарте на берегах Прегеля. А без лодки добирайся обратно хоть вплавь, как тогда через Неман.

Когда глаза привыкли к полутьме, Незабудка поняла, что попала в пивной погребок: большие бочки — вместо столиков, маленькие бочонки — вместо табуреток.

Однако не к месту и не ко времени сидит она здесь. Нужно пройти всего полтора квартала, а там на набережной возле разбитой аптеки ее ждет Аким Акимович — добрая душа. Если бы не он — не попрощаться бы с Павлом; выручила лодка, которую Аким Акимович нашел на берегу Прегеля и припрятал для санитарных нужд.

Отсиживаться в погребке некогда. Незабудка постояла на ступеньках, ей виден был отсюда верхний этаж дома с уцелевшими стеклами на противоположной стороне улицы.

Один белый флаг свешивался с балкона, второй — из слухового окна. Она разглядела даже, что на чердаке белеет надутая ветром наволочка, прикрепленная к палке от швабры.

На заборе, который тянется вдоль противоположного тротуара, намалеван трафарет — три немецких слова. Они означают: «Победа или Сибирь!» — это успел объяснить Павел, когда они напоследок стояли под аркой ворот грязно-зеленого дома и пережидали артналет, перед тем как ей двинуться к набережной.

Фашисты пугали Сибирью, куда якобы сошлют всех побежденных немцев. Но зачем же мерить на свой фашистский аршин? Ведь это Гитлер грозился в начале войны выслать всех русских не то на Урал, не то за Урал, аж в Сибирь. Интересно, слышал ли дед Павел Лаврентьевич эти бредни?

А для Акима Акимовича, поскольку он закоренелый сибиряк, лозунг нужно бы переделать: «Победа, потом Сибирь!» После войны он вернется в свой Минусинск, о котором уже столько нарассказывал баек. Если верить Акиму Акимовичу, там и арбузы у них растут, — правда, мелкокалиберные, и медведей в тайге видимо-невидимо. Особенно опасны шатуны, этих медведей зимой мучает бессонница, и они с голодухи, от нервного расстройства набрасываются на людей.

На мраморном цоколе левее того дома, где стоит на ступеньках Незабудка, намалевано белилами по-русски «Смерть большевизму!» и еще левее — «Вперед в могилу!». Это что-то новое, это фашисты матерятся в агонии. Даже по-русски выучились писать для такой надобности, ни одной ошибки не сделали фашистские писаки...

Стоя на ступеньках, Незабудка снова поглядела туда, где в последний раз видела Павла. Багрово-серое облако закрыло в той стороне улицу.

У нее шевельнулось желание плюнуть на все и побежать назад к зеленому дому с фасадом в грязных подтеках, на командный пункт батальона, узнать, что с Павлом, и помочь, если нужно, ему или другим; она помнила, что санитара на «Ландыше» нет.

Но бежать обратно на «Ландыш» она не могла: опасность подстерегала не ее одну. К тому же и Аким Акимович ждет возле аптеки; в той стороне не прекращается горячая заварушка, кажется, там еще не выбили фашистов из чердачных закоулков.

Да, придется переждать налет, сидя на этом вот бочонке, в этом погребке, где все насквозь, даже низкие каменные своды, пропахло прокисшим пивом.

Окончилась бы война вот сегодня — вовсе не пришлось бы расставаться с Павлом. Демобилизовались бы вместе и отправились из этого Кенигсберга, не загорали бы в Германии, в Германии, в проклятой стороне...

Можно было бы и на Северном Урале найти какую-нибудь захудалую крышу. А то податься на пепелище к Павлуше. Хибарку можно поставить из самодельных кирпичей. Павел говорил, глина и мелконарезанная солома — вот и все сырье, какое требуется. А вдруг в садочке не все яблони обуглились? Шлюпку нужно будет припасти, Павлуша прав. И мало-мальскую рыболовную снасть, поскольку хибарка встанет на самом берегу моря, забыла вот только какого — Черного или Азовского.

Сколько заманчивого обещал каждый день будущей мирной жизни! Человек, конечно, стареет, но жизнь-то у него каждое утро такая же драгоценная, как вчера, жизнь у него совсем новенькая! Нет в человеческой жизни дней БУ, бывших в употреблении, как старые кирзовые сапоги или бязевая рубаха...

Но самое заманчивое для Незабудки в будущей мирной жизни — возможность не расставаться с Павлом. Из-за этого желанья она и оттягивала день своего отъезда, продолжала хлопотать на полковом медпункте.