– А теперь... Мы пойдем... – загадочно начинает Ленка, – и посмотрим...

– Ну, Аленушка, ну, перестань. Не могу я...

– На бабочек, на бабочек, – заканчивает хитрая Ленка.

– Да, прошлый раз ты тоже говорила «бабочки, бабочки», – не верит наученный опытом Андрей, – а там – скорпионы!

Ленка тихонько хихикает, вспоминая, как шарахнулся от выставки с насекомыми Андрей.

Андрея, еще маленького, ударил своим жалом крупный скорпион. Это было в Средней Азии, где семья Андрея жила по месту службы отца – офицера. Серьезных последствий не было. Быстро помогли медики из гарнизонного госпиталя. Но Андрей никак не мог забыть, как потянулся ладошкой к интересному забавному насекомому, чтобы погладить его колючую спинку, пожалеть за то, что все его не любят, давят сапогами и не разрешают играть с ним. Скорпион затих на потрескавшемся асфальте, расставил пошире членистые лапы, загнул к спинке хвост с жалом-крючком на хвосте, заметив приближающуюся к нему, сначала в виде тени, а затем – ненавистной человеческой руки, опасность. Как только рука человека приблизилась, почти касаясь панциря, скорпион метнул свой хвост, моментально пронзил жалом нежную кожу ребенка, впрыскивая под нее яд, и как только рука отдернулась, тварь тут же исчезла в одной из многочисленных трещин. С тех пор Андрей видел в кошмарных снах скорпионов, а уж чтобы самому подойти к витрине музея и любоваться этой мерзостью – это было выше его сил.

– Пошли, пошли, – тихонько смеялась Ленка и волочила за руку упирающегося Андрея к галерее.

– Надо, Андрюшенька, волю воспитывать. Такой здоровенный, а букашек боишься! И это – мой мужчина!

В эти минуты Андрей почти ненавидел Ленку. Ему хотелось оттолкнуть ее от себя, наговорить гадостей, только чтобы не идти к этой чертовой галерее, в которой были выставлены насекомые.

– Ладно, Андрюшенька, если подойдешь к витрине, я тебя поцелую, – смеялась Ленка.

Собрав всю волю в кулак, Андрей делал шаг к стеклу, за которым в коробочках, в ярком свете, лежали засушенные твари, открывал глаза, и его плечи передергивались от отвращения. Он отступал назад и угрюмо уходил в другой зал. В такие минуты обещанная девушкой награда не радовала Андрея. Лена подходила к нему, нежно обнимала и целовала в перекошенные губы. Андрей вздрагивал, невольно защищаясь от прикосновения твари, стоящей перед глазами, и только мгновение спустя успокаивался. И такой он становился растерянный, жалкий, беспомощный, что Ленка с каким-то еще неведомым ей материнским чувством прижимала его склоненную голову к своей груди и целовала в макушку. Затем она брала Андрея под руку, и они уходили в другие залы. Пропуская девушку вперед, в дверях Андрей косился на галерейку и, бормоча с отвращением: «Тварь! Вот же тварь, а...», торопился поскорее уйти.

Через некоторое время Ленка начинала ехидничать:

– Как же ты служить-то будешь? А если в пустыню зашлют?

– Не, я с тобой в институт поступлю. А если провалюсь – в морфлот проситься буду.

– С ума сошел! Там же на год больше служить! А если не дождусь?! – прищуривалась Ленка.

– Ты... – совсем подавленно замолкал Андрей.

– Дождусь, дождусь! – смеялась Ленка, успокаивая помрачневшего Андрея. – Ты что? Я же люблю тебя!

Надо же было такому случиться, что и экзамены Андрей с треском провалил, и служить по призыву его именно в пустыню отправили.

Кого интересовали его страхи? Призывную комиссию? Чихать они хотели на его страхи! Для них важно одно из двух «годен – негоден».

– Годен!

Стальная, непробиваемая государственная воля, которую называют «почетная обязанность», подкрепленная понятием «интернациональный долг», как песчинку, подхватила Андрея. Не обращая внимания на его желания и страхи, ураганом проволокла через воинский эшелон, курс молодого бойца, спецподготовку и шмякнула в море таких же песчинок на юге неведомого Афганистана настолько быстро, что, казалось, еще вчера звучала песня сидящих с мешками на перроне короткостриженых парней:

– Буду ждать, буду, буду! – заверяла ревущая Ленка, уткнувшись шмыгающим носом куда-то в шею Андрея.

Плакала мама, а отец просил не посрамить чести военного и часто отворачивался, смахивая с глаз невидимые никому слезы.

Ленка...

Накануне, из-за пьяного дыма проводов, неотвязных родственников им толком и поговорить-то не удалось. Никак было не избавиться от перебравшего дяди Коли, который насильно усаживал за плечи рвущегося к Ленке Андрея и в который уже раз пьяно кричал:

– Племяш! Главное – не ходи туда, куда тебя старшина посылает!

Не спеши выполнять приказ: вдруг его отменят! – и сам же гоготал над своими шутками.

Андрей верил, что Ленка дождется, еще и потому, что он у нее был первым мужчиной.

Из-за сальностей по этому поводу он даже поругался на проводах со своим дружком Генкой.

Только мысли о Ленке, воспоминания о ней и надежда на будущее примиряли с тяжестью службы, отгоняли страхи, позволяли забыться.

Душу отводил Андрей в разговорах с «земелей». Земляки, да еще и из одного города! Это вам не два лаптя по карте! Да еще и в такой далекой враждебной стране. Так что такой «земеля» – это уже почти родственник. Что от родственника скрывать?

Серега рассказывал и о себе, не стесняясь открыть душу Андрею. А Андрей поделился своим. Вспоминал, как горячими ночами Ленка говорила слова любви, что только для него одного купила настольную лампу с зеленым абажуром и только для него включала ее, выставив на подоконник своей кухни. Зеленый свет из окна первого этажа далеко виден, но не это главное. Означало это, что мать Ленки вновь уехала в Москву в командировку и что Андрея с нетерпением ждет его мечта, его любовь, его божество.

– И хитрая же девчонка! – хмыкал Сергей. – Поди, догадайся, к чему свет-то зеленый! Надо запомнить!

– Эх, Серега! Умная, красивая, нет другой такой девушки для меня. Отвернется если – жить не захочу! – горячо вздыхал Андрей.

– Боюсь я, Серега. Дружок мой, Генка, знаешь, сколько девчонок переменил? Жуть. Он мне вот что говорил...

Серега вскидывал брови, и Андрей делился своей тревогой:

– Где-то вычитал Генка, что... как там, – Андрей морщился, вспоминая Генкины слова, – а, вот... что девушка, дающая до свадьбы задаток, потом раздает всем свой товар даром, – Андрей в отчаянии махал рукой, – а он, зараза, знает. Опытный. Говорит: «Распечатал девочку, так и знай – уже не остановится!». И подкалывает: «Сам ты сладенькое узнал? Что? Плохо? Больше не будешь? То-то! А ее на два года бросаешь одну. Она же живая, значит, очень скоро захочет». Мы с ним чуть не подрались. А теперь сам думаю и боюсь, а вдруг и правда?!