— Идіотской?!

— Ну, да!.. Конечно! Съ идіотскою настойчивостью онъ посвящаетъ разсужденіеямъ о сюртукѣ и десяти аршинахъ холста. Безнадежно глупо!

— Не нахожу.

— Слушай, Володя… Сюртукъ — сюртуку рознь… Сюртукъ, сшитый Норденштремомъ цѣннѣе сюртука, сшитаго портнымъ Долгополовымъ съ Разъѣзжей улицы, хотя, можетъ быть, Долгополовъ и больше времени употребилъ на его шитье. Твой Марксъ отрицаетъ талантъ, творчество, душу, вложенную въ вещь!.. Даръ Божій!

— Да уже, конечно…

— Ну вотъ видишь… Ты знаешь, я работала по чеканкѣ въ Строгоновскомъ училищѣ. Неужели моя работа равна работѣ Бенвенуто-Челлини, или работѣ Хлѣбниковскаго мастера?.. Рафаель и Мурильо равны вывѣсочному живописцу, вотъ куда ведетъ твой Марксъ… Онъ проглядѣлъ личность, онъ проглядѣль душу.

— Ахъ, «елки-палки»… Какія у тебя разсужденія. Чисто женская логика.

— Откуда у тебя такія выраженія?..

— Это тебя, милая, не касается. Отъ людей, которые умѣютъ просто смотрѣть на вещи и потому, можетъ быть, ближе къ правдѣ. Ты говоришь о душѣ. Но мы-то знаемъ, что души нѣтъ.

— Удивительное заключеніе! Совсѣмъ, какъ наши солдаты, которые говорили, что китайца убить не грѣхъ, потому что у него не душа, а паръ. И ты такъ смотришь.

— Хуже. Я считаю, что и пара нѣтъ никакого.

— Володя!..

— Просто таки ничего нѣтъ!

— Брось, Володя. Не время теперь философію разводить. Идемъ въ залъ. Мама и мы всѣ съ такою любовью тебѣ подарки приготовили. Не надо, Володя, возноситься и обижать людей, которые тебя такъ сильно любятъ.

Шура встала съ кресла. Володя тоже поднялся и, внимательно и остро глядя въ глаза двоюродной сестры, тихо сказалъ: -

— Что скажешь ты, Шура?.. Если я скажу тебѣ?.. Я сейчасъ человѣка убилъ… А?.. Что?.. Никакихъ угрызеній!..

Ни совѣсти у меня, ни души у него…Ничего!..

— Володя, не говори глупостей! Есть вещи, который даже шутя нельзя говорить.

Они стояли близко другъ отъ друга. Володя чувствовалъ на своемъ лицѣ Шурино дыханіе. Онъ какъ-бы ощущалъ бiеніе ея сердца.

— Ахъ!.. «Елки-палки», — вдругъ сказалъ онъ.

И вдругъ необычайно ясно птредставилъ себѣ Гуммеля и Драча и то, что они сейчасъ дѣлаютъ. Но тамъ были просто продажныя женщины, куски мяса, не умныя и необразованныя, вероятно даже и некрасивыя. Передъ нимъ, и такъ близко, стояла дѣвушка во всемъ зовущемъ расцвѣтѣ своей восемнадцатой весны. Въ мѣру полная она была нѣсколько выше ростомъ Володи. И мысль о томъ, что пролитая кровь и страсть имѣютъ нѣчто общее и что женщина иначе смотритъ на мужчину- убійцу огневымъ потокомъ пробѣжала въ мозгу. Въ глазахъ у Володи потѣмнело.

— Я говорю тебѣ, - тихимъ шопотомъ сказалъ Володя. — Это правда! Я не шучу!

— На тебя нападали?.. Нѣтъ… Не можетъ этого быть… Ради Бога Володя, не шути этимъ.

— Нѣтъ… На меня не нападали, — медленно, какъ бы сквозь дрему говорилъ Володя. — Я самъ напалъ. Ты знаешь, что партія можетъ… Просто велѣть… устранить кого-нибудь ей нежелательнаго.

— Нѣтъ!.. Володя!.. Никогда!.. Нѣтъ!.. Нѣтъ!.. Ты!.. Палачъ!.. Палачъ!..

— А тотъ, чье пальто я увидѣль въ прихожей… Не палачъ?..

— Нѣтъ, Тысячу разъ нѣтъ… Онъ защитникъ Родины…

— А я — защитникъ партіи.

— Володя, мнѣ просто гадко и страшно слушать это. Я никогда этому не повѣрю. Ты нашъ! Ты нашей семьи… Брось!.. Забудь всѣ эти Марксовы глупости, забудь свою ненависть и пренебреженіе къ намъ. Ну, милый Володя, идемъ.

Шура протянула руки къ Володѣ. Тотъ крѣпко охватилъ ее за запястья и сжалъ въ своихъ горячихъ рукахъ.

— Володя, пусти… Что съ тобой?..

— Ахъ, елки-палки!..

Странный голосъ шелталъ Володѣ на ухо: — «можно… ты убилъ и тебѣ все можно… Все позволено… Она еще и рада будетъ…»

Шура посмотрѣла въ глаза Володи и вдругъ поблѣднѣла. Она замѣтила, какъ непривычно покраснѣло лицо Володи и густо и тяжело напряглась жила на его шеѣ. Ей стало страшно.

— Володя, брось мои руки… Ей Богу я разсержусь.

— Шура!.. Милая!.. Я же знаю, что ты меня любишь!.. Брось предразсудки…