— Онъ его въ боевую… Скажи, пожалуйста, какой грѣхъ!.. Можетъ онъ и не хотѣлъ промахи то дѣлать, а рука дрогнула… Въ боевую это не пѣсни играть.

— Старайся друго-разъ станица.

Они прошли и сейчасъ-же Надежда Петровна услышала знакомые, быстрые шаги и мягкое позваниванiе шпоръ. Кто-то, видно, предупредилъ Тихона Ивановича, и онъ бѣгомъ пробѣжалъ палисадникъ и вскочилъ на крыльцо.

— Наденька… Вотъ сюрпризъ!.. Очаровательно!.. Щегольковъ… Живо готовь намъ съ барыней ужинъ и чай. Разстарайся, какъ знаешь.

— Слушаю, ваше высокоблагородiе.

Деньщикъ исчезъ. Надежда Петровна очутилась въ крѣпкихъ объятiяхъ мужа. Освобождаясь отъ его рукъ, со щеками горящими отъ дороги и свѣжаго умыванья, отъ крѣпкихъ поцѣлуевъ она опросила: -

— Тиша, скажи?.. Что у васъ?.. Какъ?.. Ты знаешь, почему я примчалась. Что у васъ?..

— Въ сущности — ничего… — Лицо Тихона Ивановича стало серьезнымъ. — Всѣ мы подъ Богомъ ходимъ и какъ распрекрасно, что ты догадалась прiѣхать. Если, что будетъ — Богъ знаетъ свидимся-ли когда и какъ?»

Все было по прежнему мирно въ природѣ. Выстрѣлы на стрѣльбищѣ смолкли. Солнце спускалось за недальнiе лѣса. Вечерняя прохлада вливалась въ комнату, а Надеждѣ Петровнѣ казалось уже все по иному.

Въ сосѣдней комнатѣ деньщикъ гремѣлъ посудой, звякнулъ канфоркой самоваръ. Надежда Петровна пошла доставать домашнiй гостинецъ.

— Значитъ, ты все таки ждалъ меня?..

Тихонъ Петровичъ глазами показалъ на деньщика, накладывавшаго на стеклянное блюдце темное вишневое варенье.

— Сама варила, — сказала Надежда Петровна, мѣняя разговоръ. — Въ этомъ году не такъ богато уродилась черешня. Зато сливы будетъ — сила, и французская и венгерская. Ажъ теперь вѣтви гнутся отъ плодовъ, подпорки ставимъ.

— Что Колмыковъ?..

— Онъ и благословилъ меня поѣхать. Сѣна убрали. Хлѣба косить раньше будущей недѣли не будемъ. Кругомъ такой миръ у насъ. Приволье.

Тихонъ Ивановичъ тяжело вздохнулъ. Денщикъ поставилъ блюдце съ вареньемъ подлѣ чайнаго прибора и спросилъ:

— Еще чего прикажете?..

Тихонъ Ивановичъ оглядѣлъ столъ. Все было въ порядкѣ. Молодчина Щегольковъ успѣлъ всѣмъ разстараться, Холодная курица, крынка простокваши, свѣжiе огурцы, гора прекраснаго бѣлаго хлѣба, привезенное Надеждой Петровной сало, домашнiе коржики, варенье — все было чинно разставлено на свѣжей скатерти. Для барыни лихой деньщикъ досталъ отъ хозяевъ-евреевъ чашку.

— Спасибо. Все хорошо. Больше ничего не надо. Ступай въ сотню на ужинъ.

— Слушаюсь, ваше высокоблагородiе. Щегольковъ еще разъ, не безъ артистической гордости, окинулъ слаженный имъ ужинъ и вышелъ изъ горницы.

— Такъ, что-же?.. — съ тоскою въ голосѣ спросила Надежда Петровна.

— Кушай, милая. Съ дороги, чай, проголодалась. Можетъ быть, все это и вздоръ. Нашего брата казака-солдата не разъ такъ дергаютъ. Да… О войнѣ говорятъ… и пишутъ… И много… Но все это разговоры, какiе всегда были. Мнѣ передавали служившiе прошлый терминъ офицеры, въ 1911-мъ году говорили еще больше. Полкъ на самую границу выходилъ, анъ — ничего и не было. И теперь. Сказали, что общiй сборъ будетъ отмѣненъ… Ну, значитъ, война… Но вотъ на прошлой недѣлѣ полки наши пришли, и дивизiя собралась, какъ всегда. Соревнуемъ въ красотѣ, въ отчетливости службы и лихости. Назначены офицерскiя скачки. Все, какъ водится… Значитъ, все спокойно. Вчера вызвали въ штабъ полка. Провѣряли мобилизацiонные планы. Сегодня утромъ запрягали и прокатывали обозъ. Скажешь — война?.. Ничего подобнаго… Командиръ полка у насъ новый. Горячъ, ревностенъ, вспыльчивъ, всюду лѣзетъ, всѣхъ подтягиваетъ. Отчетливый!.. Вотъ и завтра, въ шесть утра, на маневръ выступаемъ.

— Пойдешь?..

— А какъ-же?.. Ты думаешь — жена прiѣхала — и службу по-боку… Нѣтъ, моя милая, теперь не то, что было пятнадцать лѣтъ тому назадъ… До Японской войны. Да и тогда тянули… Только тогда — равненiе, да сомкнутые строи, все ящиками водили, въ лавѣ сумбуръ, вой, гичанье, стрѣльба и джигитовка… Теперь?.. Нѣтъ… Что говорить, если война — мы къ ней вотъ какъ готовы. Все у насъ есть и всему мы научены по тяжелому боевому опыту. Посмотришь полкъ — пожалуй, и не узнаешь… Кр-р-расота!.. Тѣ-же казаки, а не тѣ. Чукарина помнишь?..

— Еще третьяго дня ихъ граммофонъ вечеромъ слушала.

— Такой молодчина урядникъ… Укрась нашъ хоръ своимъ голосомъ… Какъ бывало. Нашъ батюшка недурной хоръ изъ офицеровъ и полковыхъ дамъ сладилъ — да не достаетъ главнаго — кто бы всѣхъ за собою велъ…

— Хорошо. Попробую. Но нужно раньше спѣться.

— Хоръ за часъ до всенощной собирается. Мы вмѣстѣ придемъ. Я тебя со всѣми познакомлю. Да почитай ты и такъ всѣхъ знаешь. Томилинъ регентомъ. Жена сотника Сѣнина первый голосъ.