Матвѣй Трофимовичъ встрѣтилъ Антонскаго на порогѣ кабинета.

— Пройди… пройди… Очень ты кстати…, - говорилъ онъ дрожащимъ отъ волненiя голосомъ и мялъ въ рукахъ листокъ сѣроватой бумаги. — Садись… Радъ… Радъ тебя видѣть… Объясни ты мнѣ, что все это?

— Но что-же случилось? — повторилъ вопросъ Антонскiй.

— А вотъ… На, читай… Читай вслухъ и пойми все… Объясни намъ, — выкрикнулъ срывающимся, лающимъ голосомъ Матвѣй Трофимовичъ.

— «Отецъ», — началъ читать Антонскiй и поднялъ глаза на Матвѣя Трофимовича… Тотъ перебилъ его:

— Чувствуешь?.. Не папа… Не-е… Нѣтъ… Отецъ!..

— Ну это… Будь благодаренъ… При его взглядахъ онъ могъ тебя и просто «Матвѣй Трофимовичемъ» назвать. Пожалуй, даже болѣе стильно вышло-бы. А они очень въ этомъ любятъ свой стиль. Итакъ… «Отецъ» … Не такъ плохо. Все таки онъ фактъ признаетъ. Нынче склонны и самый фактъ отрицать. «Прошу обо мнѣ не безпокоиться и понапрасну не волноваться. Не суетиться и меня нигдѣ не искать, тѣмъ болѣе черезъ полицiю. Я почелъ нужнымъ временно уѣхать. Владимiръ Жильцовъ»…

— Ни слова о матери, о сестрѣ о братьяхъ…

— Ну… Это…

— Нѣтъ, каковъ!.. И это тогда, когда идетъ призывъ подъ знамена, когда его товарищи по университету добровольно поступаютъ въ военныя училища и солдатами на войну. Что-же это такое?.. Дезертирство?.. Каково матери?.. Мнѣ?.. Каково дѣду?.. Сынъ, внукъ — дезертиръ!..

Гробовая тишина стала въ комнатѣ. Антонскiй стоялъ, опустивъ голову. Въ этотъ часъ онъ не жалѣлъ, что у него только дочери. Его большой красный подагрическiй носъ сталъ фiолетовымъ, глаза точно вылѣзли изъ орбитъ и тупо смотрѣли въ землю. Неслышными шагами прошла въ кабинетъ Шура и стала говорить тихо и наружно спокойно.

— Володя имѣлъ обыкновенiе дѣлиться со мною многими и многими своими мыслями. Не знаю, зачѣмъ… Можетъ быть надѣялся, что я увлекусь его ученiемъ.

— Какимъ ученiемъ?… — спросилъ, поднимая голову Матвѣй Трофимовичъ.

— Это очень сложно. Не опредѣлишь однимъ словомъ. Въ тотъ послѣднiй вечеръ, когда Володя былъ съ нами и говорилъ о войнѣ, онъ зашелъ ко мнѣ. Не знаю почему, но онъ былъ въ этотъ вечеръ особенно откровененъ со мною. Точно хотѣлъ, чтобы я поняла его и оправдала.

— Просто онъ влюбленъ въ тебя. И, можетъ быть, ему только съ тобою и было тяжело разстаться.

— Но, папа!.. Такiе люди, какъ Володя любви не признаютъ и не знаютъ. Они забронированы отъ нея своими черствостью и эгоизмомъ.

— Пожалуй ты права. Прости, что перебилъ тебя. Такъ что-же открылъ тебѣ Володя?..

— Онъ сказалъ, что настоящая война должна обратиться въ классовую войну и прежде всего привести къ крушенiю трехъ могущественныхъ имперiй. Это у нихъ гдѣ-то предрѣшено. Власть въ Россiи должна перейдти въ руки пролетарiата. Для этого необходимы — разгромъ и пораженiе Русскихъ армiй. — Все это онъ говорилъ съ такимъ возмутительнымъ спокойствiемъ, что я не нашлась даже, что и возразить.

— Что тутъ возразишь, — сказалъ Матвѣй Трофимовичъ. — Чисто бредъ сумасшедшаго.

— Iудо-масонскiя выдумки. Но я думаю — больше того. Тутъ есть нѣчто отъ дiавола, — сказалъ Антонокiй.

— Онъ сказалъ мнѣ еще, что они, то есть, ихъ партiя отнюдь не демократы. Они перестали таковыми быть. Онъ сказалъ, что при осуществленiи коммунизма исчезаетъ государство въ его цѣломъ и съ нимъ вмѣстѣ исчезаетъ и демократiя, какъ часть государства. Пролетарiатъ стремится къ уничтоженiю классоваго дѣленiя, къ полному уничтоженiю того, что принято называть государственнымъ строемъ, а слѣдовательно и къ уничтоженiю демократiи. Это онъ мнѣ два раза повторилъ, хотѣлъ, видно, чтобы я хорошенько запомнила. Неприкосновенность личности, — продолжалъ онъ, — свобода слова и печати, свобода собранiй и коалицiй, уравненiе женщинъ въ правахъ съ мужчинами, всеобщее избирательное право, парламентаризмъ — все это Володя назвалъ ненужными побрякушками, буржуазными предразсудками, достойными меньшевиковъ, то есть второго интернацiонала.

— Ну, конечно… Чистый марксизмъ…, - сказалъ Матвѣй Трофимовичъ.

— Шигалевщина какая-то, — промолвилъ Антонскiй.

— Соцiалисты, — говорилъ онъ, — лакеи буржуазiи, прихлебатели капиталистовъ. Онъ говорилъ еще, и все мнѣ повторялъ о разницѣ между демократiей буржуазной и демократiей пролетарской. Французская демократiя, говорилъ онъ, — есть демократiя эксплоатируемыхъ классовъ, публично — правовое насилiе рабочихъ и крестьянъ. Они-же хотятъ просто физически уничтожить эксплоататоровъ всеобщей силой народа — рабочихъ и крестьянъ.

— Всероссiйскiй погромъ учинятъ, только не еврейскiй, а еврейскими руками разгромятъ всю Россiю, — сказалъ задумчиво Антонскiй.

— Они хотятъ создать какую-то пролетарскую демократiю, какъ онъ сказалъ, хижинъ и рабочихъ кварталовъ.

— Все ложь! Ложь!.. Обманъ малыхъ сихъ. На спинахъ ихъ поѣдутъ негодяи интернацiоналисты, безбожники и прохвосты, — сказалъ Антонскiй.

— Володя по его словамъ, идетъ въ передовой отрядъ пролетарiата, который возьметъ власть въ свои руки и поведетъ народъ къ чистому соцiализму.