— Кто живетъ надъ нами, въ шестомъ этажѣ?.. — спросилъ Гурiй. Онъ былъ очень блѣденъ, но совершенно спокоенъ.

Шура не знала, Женя быстрымъ шопотомъ отвѣтила:

— Елизавета Варламовна Свирская… Артистка Императорскихъ театровъ. Очень милая старушка.

— Одна?.

— Одна. Тамъ совсѣмъ маленькая квартирка всего въ три комнаты.

Гурiй молча снялъ сапоги. — Въ носкахъ ловче будетъ, — прошепталъ онъ. — Женя дай какую нибудь веревочку, я свяжу сапоги ушками и на шею накину…

Никто, кромѣ Шуры не понялъ еще, что хочетъ дѣлать Гурiй. Шура легко и неслышно, на «ципочкахъ» побѣжала въ прихожую и принесла полушубокъ и папаху Гурiя.

— Это и все твое?.. Больше ничего не возьмешь?..

— Все. Куда-же еще?..

— Одѣвайся проворнѣй. Когда была въ прихожей слышала внизу шумъ.

— Прощай, мамочка. Если случится что — не поминай лихомъ. Крѣпко за меня помолись.

— Гурочка, что ты хочешь дѣлать? Куда-же ты?..

— Двумъ смертямъ, мама, не бывать — одной не миновать.

Гурiй крѣпко поцѣловалъ крестившую его и все еще ничего не понимавшую Ольгу Петровну, самъ перекрестилъ ее, поцѣловалъ сестру, кузину и брата. — Прощай, Иванъ!.. Заберутъ тебя въ красную армiю, переходи къ намъ… Папѣ скажите, что прошу его благословенiя.

— Разбудить его?..

— Нельзя, тетя. Шума надѣлаемъ. Торопиться надо.

— Шура, придержи, голубка, меня за поясъ.

Гурiй нахлобучилъ папаху на самыя уши, черезъ шею накинулъ сапоги и сталъ у окна. Онъ замѣтилъ Шуринъ взглядъ на его ноги въ бѣлыхъ, вязаныхъ шерстяныхъ чулкахъ и улыбнулся. Очень смѣшными показались ему его необутыя ноги.

— Смотришь на мои сапетки?.. Тети Нади. Богъ дастъ, на счастье.

На дворѣ продолжала горготать солдатская толпа. Кого-то должно быть изловили и привели. Слышны были грозные окрики и ругань, но что кричали — нельзя было разобрать.

Гурiй оперся колѣномъ о подоконникъ, руками взялся за края оконной рамы.

— Высоко, — чуть слышно вздохнулъ онъ.

— Богъ поможетъ, — такимъ же легкимъ вздохомъ сказала Шура и крѣпко сжала Гурочкину руку у кисти.

Внизу качались и двигались краснопламенные факелы. Въ одномъ углу двора сгрудилась толпа. Тамъ кого-то били. Всѣ четыре флигеля были темны, и затаенное и напряженное чувствовалось въ нихъ ожиданiе. Яркими вереницами свѣтились окна освѣщенныхъ лѣстницъ.

— Сосѣди не увидали-бы? — сказала Шура.

— Туманъ и ночь. Ничего не увидятъ. Если кто сморитъ, то внизъ, на дворъ. Никто не догадается присматриваться сюда, — спокойно сказалъ Гурiй, легкимъ движенiемъ перенесъ ногу за окно и поставилъ ее на узкiй, косой карнизъ.

— Скользко?… — спросила Шура.

— Ничего.

Ольга Петровна лежала ничкомъ на постели, и ея плечи подергивались отъ тихихъ неслышныхъ рыданiй. Женя сидѣла на стулѣ за письменнымъ столомъ и ладонями прикрыла лицо. Ваня стоялъ въ углу и испуганными дикими глазами смотрѣлъ на брата.

— Держи крѣпче, — прошепталъ Гурiй и всѣмъ тѣломъ вылѣзъ за окно. Онъ перехватилъ руки отъ края окна и разомъ, точно кидаясь въ темное пространство, бросилъ тѣло вдоль стѣны и вытянулъ руки.

Шура, не дыша, слѣдила за нимъ. Холодный потъ крупными каплями проступилъ на ея лбу подъ сестринымъ апостольникомъ.

Чуть звякнуло желѣзо трубы о проволоку кронштейновъ. Щурѣ показалось, что труба не выдержитъ и полетитъ съ Гурочкой на дворъ. Шура тяжело вздохнула.

Въ комнатѣ было все такъ-же напряженно тихо. Слышно было, какъ плакала Ольга Петровна. Шура сидѣла на подоконникѣ и, вся высунувшись наружу, слѣдила за Гурiемъ.

— Ну, что?… — спросила, не отнимая ладоней отъ глазъ Женя.

— Лѣзетъ по трубѣ.

И опять стало тихо. Внизу громче гудѣла толпа. Чутъ звякнуло наверху желѣзо. На дворѣ на мгновенiе смолкли. Должно быть пришло какое-нибудь начальство. И стало слышно, какъ наверху кто-то царапается, точно мышь скребетъ:

— Ту-ту-ту!.. Ту-ту-ту!..

— Это Гурочка? — спросила Женя.

Да… Онъ стоитъ надо мною. На карнизѣ и стучится въ окно.

— Господи!.. Не открываетъ?..

— Нѣтъ…

Въ затихшей комнатѣ послышалось снова:

— Ту-ту-ту!.. Ту-ту-ту!..

Ольга Петровна сѣла на постели и, казалось, не дышала. Женя оторвала руки отъ лица и громадными, безумными глазами смотрѣла на кузину.

На дворѣ раздался выстрѣлъ. Дикiе крики ревомъ понеслись по двору.