У Кремлевскихъ воротъ толпу процживали, и пропускали только тхъ, о комъ было извстно отъ какой организацiи они шли. Требовали отъ одиночныхъ людей какихъ-то особыхъ пропусковъ, и этихъ-то пропусковъ и не было дано Чебыкину. He знали этого что ли Ястребовъ и генералъ Чекомасовъ, но они не снабдили ими «экипъ», посланый для работы въ Москву. Все дло такъ прекрасно налаженное могло сорваться изъ-за этой мелочи.

Куда ни пристраивался Чебыкинъ со своимъ «экипомъ», всюду его спрашивали, откуда онъ и кто?

— Вы, гражданинъ, чего? Здсь отъ «Прибоя» … Чебыкинъ шелъ къ другому сборищу, но тамъ собирался «Стандартъ-строй», дальше — «Тепло и сила», «Мосельпромъ», все то, что пропускалось въ Кремль, было зарегистрировано, было извстно чекистамъ. Срая, никому неизвстная, никмъ не рекомендованная, безпартiйная толпа въ Кремль не могла получить доступа … Чебыкинъ былъ въ полномъ отчаянiи. Вдругъ какой-то человкъ къ нему присмотрлся, потомъ подошелъ почти вплотную и сказалъ внушительно и вско:

— Если вы, граждане, отъ «Красной вагранки», вамъ надо идти съ нами.

Онъ еще ближе придвинулся къ Чебыкину, чуть распахнулъ на груди черную грубую толстовку, и Николай Никодаевичъ на мгновенiе увидлъ на ше незнакомца такъ хорошо знакомый ему «братскiй» крестъ. Тогда Чебыкинъ спокойно отвтилъ:

— Я и мои товарищи отъ «Красной вагранки».

Незнакомецъ обратился къ распорядителю, бронзовому молодому человку, не то индусу, не то сарту и сказалъ съ авторитетностью человка, имющаго власть:

— Товарищъ, допустите вотъ ихъ … Они намъ извстны. Делегаты отъ «Красной вагранки» …

Шествiе тронулось въ Кремль,

Отъ яркаго кумача, затянувшаго трибуны и самыя стны Кремля все кругомъ было точно въ какомъ-то пламенномъ сiянiи. Синее небо блистало надъ Кремлемъ. Блый снгъ площади постепенно заполнялся темной толпой, надъ которой полыхали тутъ и тамъ красныя знамена и плакаты. Все было ярко, красочно и аляповато, какъ грубый народный лубокъ.

Въ морозномъ воздух гремли оркестры. Красная армiя становилась на площади правильными прямоугольниками резервчыхъ колоннъ. Командные крики, четкость построенiй создавали впечатлнiе порядка и усиливали праздничную торжественность Красной площади. На трибуны съзжалось правительство. Сквозь толпу, гудя и фырча, проходили автомобили комиссаровъ. Конная милицiя крупами лошадей, не хуже былыхъ жандармовъ, осаживала правоврный, отцженный народъ. Кое-гд для острастки посвистывали нагайки. Толпа была молчалива.

Чебыкинъ окинулъ глазомъ площадь. «Хватитъ ли», — подумалъ онъ. Его сосдъ, помощникъ его въ «экип«, «въ мiру», какъ онъ про себя говорилъ, — присяжный повренный Демчинскiй, точно угадалъ его мысль.

— Если вс шесть разомъ, хорошо выйдетъ: мн профессоръ говорилъ — два квадратныхъ километра въ десять секундъ … Придется таки намъ съ вами сегодня поплакать.

Музыка прекратилась. Безконечныя, вроятно, съ ранняго утра проходившiя мимо могилы «Ильича» процессiи, были остановлены и поставлены лицомъ къ трибун. Настало время рчей. Чебыкинъ посмотрлъ на часы.

— Пора, — шепнулъ онъ Демчинскому. Нажатiемъ руки снаружи пальто, — руки въ карманахъ запрещено было держать, — онъ освободилъ холодную склянку, морозившую ему бедро, и почувствовалъ, какъ она быстро скользула вдоль ноги и упала подл сапога. Онъ наступилъ на нее ногою.

Прошла томительная секунда, показавшаяся Чебыкину вчностью. За эту секунду такъ много онъ передумалъ. «Вдругъ испортился составъ, ничего не выйдетъ. сосди замтятъ раздавленное стекло, его заподозрятъ, схватятъ, поведутъ, и придется пускать то самое страшное, отъ чего чья-то произойдетъ смерть». Это казалось Чебыкину ужасно труднымъ, просто таки невозможнымъ.

Ледяной токъ бжалъ по жиламъ. Говорятъ, передъ казнью вся жизнь проносится быстрымъ потокомъ, такъ теперь неслась передъ Чебыкинымъ въ воспоминанiяхъ его жизнь въ маленькомъ пригородномъ мстечк, работа въ газет, скромныя эмигрантскiя развлеченiя и пустота и тина Парижской жизни Русской колонiи. Какою прекрасной она показалась ему сейчасъ! Сердце отбивало въ вискахъ секунды и, несмотря на морозъ, лобъ вспотлъ подъ легенькой каскеткой. Чебыкинъ овладлъ собою и сталъ отсчитывать секунды. Ему казалось, что ихъ прошло что-то ужасно много. «Десять, одиннадцать, двнадцать», — считалъ онъ. И все страшне и страшне становилось ему. Онъ не смлъ оглянуться.

Вдругъ что-то ударило ему въ носъ, какъ ударяетъ изъ пнистаго бокала шампанская игра. Сразу защипало глаза, сжало до боли вки и крупныя слезы покатились по щекамъ. Чебыкинъ собралъ вс свои силы, заставилъ себя открыть глаза и черезъ пелену слезъ окинулъ взглядомъ площадь. Странное зрлище представилось ему. Вся громадная площадь, заставленная войсками, покрытая народными толпами, точно получила какой-то ударъ. Рчь, такъ самоувренно, властно, самохвально и сильно звучавшая съ трибуны, вдругъ оборвалась на полуслов. Въ рядахъ красной армiи было шевеленiе, ружья держали кое-какъ, люди опустили головы, повсюду были видны блые платки. Утирались рукавами, кулаками, терли глаза ладонями и не могли остановить слпящаго потока слезъ. Никто не могъ поднять глазъ къ небу, а между тмъ именно съ неба то и неслось то, что должно было оскорбить, смутить и поразить собранныхъ здсь правоврныхъ, «стопроцентныхъ» коммунистовъ. Но посмотрть въ эту голубую высь, пронизанную золотыми солнечными лучами, казалось- потерять зрнiе навсегда.