Говорить было невозможно. Мысли летели. Разговор прыгал и срывался каждую минуту. Перебивали его различными путями. Так хотелось все друг про друга узнать, а это все было так громадно. Точно не пять лет было прожито, а пятьдесят.

— Ну рассказывай, Дима. Ушел… И куда?

— Прямо к дяде Пете. У него отношения с крестьянами были хорошие. Сахарный завод еще работал. Заделался я конторщиком.

— Ты… конторщик… Как папа!..

— Служу, а сам прислушиваюсь. И услыхал: наши потянули к Каледину, на Ростов.

— И ты туда?..

— Конечно, папа.

— Кушай, Димочка, щи. Пока горячие. Ничего мать сготовила? Она у тебя и кухарка, и прачка, и горничная. "Одной прислугой" могу публиковаться.

— Дивные щи, мама.

— К Корнилову? — наливая себе и сыну коньяк, сказал Деканов. — Коньяк-то, Дима, здесь неважнец. Ну, за неимением гербовой, попишем на простой.

— К Корнилову…

— За полк!

— За полк!

— В Ледяном походе был… Ну, был ранен.

— Ты ничего не писал! — Не хотел беспокоить. — Рана как, зажила?

— Не совсем. Все пулю достать не могут. Мешает она мне ездить верхом. Пришлось уйти в штаб.

— Не по тебе это?

— Дима, а рана?.. Болит?

— Теперь, мама, я давно и думать о ней позабыл.

— Ты ведь потом опять служил?

— Да, в Самурском пехотном полку. Там меня при эвакуации тиф схватил. Если бы не англичане, попал бы в руки красных.

— Ужасно!

— Димочка, я тебе еще налью. Русские щи. Сама готовила.

— Спасибо, мама.

— Ну, дальше!

— Да что, всего-всего было, и не расскажешь. Как вы выбрались?

— Чудом. Мы тоже в тифу с мамой лежали в тюремной больнице.

— А вот выбились. Отец в банке, Верочка ящики расписывает, а я дома — "одной прислугой".

— Ну, а в Париже почему был?

— Видишь, папа, я стал после всего пережитого совсем другим. Когда меня бросили в Анапе, оглянулся я, задумался и решил, — ты прости, мама, прямо по-солдатски скажу: сволочь народ стал. Честь позабыл, совести не стало. И решил я стать новым человеком, какие нужны новую Россию строить. Прежде всего, думаю, надо на ноги стать, надо деньги заработать. Спасибо вам, милые мои, что об образовании моем позаботились, спасибо и мисс Гемс, что так прекрасно меня научила. После эвакуации я в два счета заделался сначала в миссию, а потом в торговую контору. Два года я работал, как вол, хотел столько заработать, чтобы вам помочь и самому учиться. Я поступаю с осени в Льеже в Политехникум, на электрическое отделение. Электрификация так электрификация, черт возьми, только не большевики ее дадут русскому народу, а мы, молодая русская эмиграция… Ну, да это потом. Как вы живете… Плохо?

— Грех Бога гневить, Дима, мы живем, как немногие тут живут.

— Папа как похудел! И щеки ввалились. И седины сколько. И ты, мама, свои художественные ручки загубишь вконец. Нельзя так работать. Я не позволю. Ну, а щенок как? Скучаешь, Вера?

— Я — нет. Мы работаем, Дима. Работа-святое дело.

— Не на такую работу мы рождены с тобой, милая Вера. И я все это переделаю. С кем видаетесь?

— Да ни с кем. Раз в месяц, по вторникам после первого, в маленьком ресторанчике Fluchtverbandhaus, тут недалеко, собираемся полковой семьей. Нас здесь семь человек живет. Вот и ты пойдешь. Хотя и недолго, а ты у нас был. Ты наш… Ну, еще сослуживцы Веры. Ротмистр Шпак, премилый юноша, еще у нас тут друг один есть. Святой души человек, генерал Кусков. Он там же, где Вера работает.

— Кусков… Кусков… Постой, папа… Да этот тип, кажется, был у большевиков.

— Дима, не говори так про Федора Михайловича. Его надо понять. Ведь и папа был у большевиков.

— Да, был. Конторщиком на лесном складе. А этот тип командовал красной дивизией. Одно время его дивизия стояла против нас. Дралась великолепно. Одета, снабжена, выправлена, хотя бы и не большевикам так. Старые русские солдаты. Мы пленных брали. Любят своего "товарища Кускова". Хорош тип. А сыновья его… Я их всех знал… — против него. Старший недавно в Париже застрелился. Недели за две до моего приезда. Американская дуэль, рассказывали, была из-за публичной девки.

— Святослав Федорович застрелился, — прошептала Верочка. — Царство ему Небесное.

— Он очень хороший офицер был. Жалко, погиб ни за понюх табака!

— Отец и не знает, — сказала, крестясь, Екатерина Петровна.

— Второй, Игорь, молодчина, красавец, каких мало, чернобыльский гусар. Мне про него говорили еще в Константинополе, — уехал в Америку и как в воду канул. Младший, Олег, и сейчас на работах в Югославии. Совсем не то монах, не то юродивый, а кажется, славный парень. У них сестра была, Лиза, — та без вести пропала в Ростове. Мне их жаль. Все отличные были люди, и такой отец!

— Дима! — воскликнула Верочка. — Вы, не видавшие близко большевиков, не знаете этого. Федора Михайловича надо понять и, когда поймешь, простить.

— Ни понять — ни простить, — сказал Дима, раскуривая папиросу. — Ты, папа, давно на трубку перешел?

— Еще в Совдепии, как табаку не стало, привык, да и дешевле.

Так говорили до утра. Сосед, медицинский студент Фриц Штробель, не сердился на них. И никто в пансионе не сердился. "Пять лет не видались с сыном. Тоже тяжелую драму переживают "эти русские", и им не легче, чем немцам".