Нии предавался мечтаниям, грязным, наполненным анатомическими подробностями. Большинство мужчин от подобных мечтаний умерли бы со стыда, но у Нии лишь раздулось до размеров ракеты «Фау-2» его естество. Но вот «Фау-2» взорвалась, Нии очнулся и услышал взрыв второй гранаты, затем третьей и четвертой. Вокруг закричали, засуетились, забегали. Кто-то стонал, кто-то хватался за оружие. Дверь распахнулась, человек выскочил на улицу, и Нии успел мельком увидеть, как он упал, сраженный страшным ударом.

Нии понял, что на них напали.

У него в голове осталась пустота. Наступило мгновение полной растерянности, все рефлексы покинули его. Прогремели еще два взрыва, потом еще два, но после самого первого Нии зажмурился и заткнул уши кулаками.

Когда он открыл глаза, в просторном помещении уже почти никого не осталось. В дверь заскочил какой-то человек, размахивающий мечом, и одним ударом уложил одного из синсэнгуми. По тому, с какой яростью, как свирепо был нанесен удар, Нии понял, что в эту ночь пощады не будет — будет одна только смерть. В комнату ворвались новые люди, мечи со свистом рассекли воздух, вспарывая человеческую плоть, убивая. Кто-то швырнул в одного из нападавших стул, но тот увернулся и расправился с противником, полоснув его по животу.

Нии приготовился было сражаться, но тут вспомнил свою задачу.

Убить девчонку.

Это была не просто обязанность. Это был его долг перед оябуном. Ничего другого в жизни Нии больше не осталось. Он оттрахает девчонку, затем убьет ее, после чего совершит харакири, о чем столько мечтал, и с радостью отправится к предкам, восстановив свою честь.

Нии схватил меч и в общем смятении протиснулся сквозь поток людей, стремящихся навстречу смерти, нашел лестницу и побежал наверх. Один пролет, затем второй — и вот Нии вбежал в коридор второго этажа. Он увидел, что пока врагов здесь нет. Отсчитывая двери, которые распахивались, выпуская людей, он добрался до белой комнаты, в которой находилась девочка. Достав ключ, Нии дрожащей рукой попытался вставить его в замочную скважину.

Майор Фудзикава увидел, что план на поверку оказался не совсем удачным. А точнее, двери оказались местами скопления: одни пытались выбраться наружу, другие стремились внутрь. В результате образовалась давка, подобная той, что бывает на платформе метро в час пик, но только все были вооружены мечами. Ничего хорошего.

Фудзикава достал свисток. Запасного плана не было; в спешке подготовки никто не предусмотрел подобного варианта развития событий. Но Фудзикава понимал, что в такой давке его люди не смогут эффективно расправляться с врагами. Он громко засвистел, и к нему мгновенно обратились десятки глаз.

— Черт побери, дайте им выйти на улицу, — крикнул Фудзикава, — а уже потом убивайте!

Все сразу же согласились, что это хорошая мысль. Столпотворение в дверях быстро рассосалось, нападающие освободили место для воинов якудзы, которые выбегали под снегопад — и падали сами. Наступил поэтический момент, если только смерть плохих парней можно считать поэзией. Фудзикава на мгновение задумался об этом, жалея, что у него нет таланта Куниёси, чтобы увековечить происходящее, но тут схватка разгорелась с новой силой.

В толпе сражающихся у кого-то взорвалась шоковая граната. Снег в этот момент падал по-японски нежно, мягкий и белый; каждая снежинка выписывала по пути к земле сложную траекторию, танцуя и кружась в возмущенной атмосфере. За ширмой убаюкивающей белизны ослепительная вспышка белого фосфора на миг выхватила людей, застывших в позах нападения и защиты, придав зрелищу четкость гравюры Куниёси: сбалансированность приглушенных красок и деликатного изящества, наложенная на сюжет кровавого насилия. И снова Фудзикава пожалел, что у него нет семнадцати слогов, чтобы сложить их в хайку, но затем вспомнил, что он солдат, и бросился вперед с мечом в руке, ища врага, которого нужно разрубить, сознавая, что ему единственный раз в жизни представился случай сразиться на мечах и надо спешить им воспользоваться.

Внезапное нападение застигло великого Кондо в очень неблагоприятном положении. Он находился в душе, очищал свое тело, готовясь к событиям следующего дня, и тут взорвалась первая бомба, за которой последовали еще три.

Первой его мыслью было: «Твою мать!»

Кондо сразу же понял, что гайдзину каким-то чудом удалось разыскать их логово. На мгновение захлестнутый яростью, он захотел узнать, кто помог американцу, и представил себе головы этих ублюдков на столе рядом с головой гайдзина.

Выскочив из душа, Кондо накинул халат — голый, его застали совсем голым! — и быстро подбежал к двери. Ванная комната, разумеется личная, находилась на втором этаже, над гостиной. Кондо двинулся по коридору, стараясь осмыслить происходящее, определиться с действиями. Хотя ему почти ничего не было видно, он разглядел тени на стене лестницы, ведущей вниз. Безжалостная пляска теней на стене отражала безжалостность реальности. И тут разорвалась еще одна шоковая граната.

Так получилось, что Кондо смотрел прямо на нее, и яркая вспышка его оглушила; зрительные нервы вспыхнули, заполняя мозг красочными образами ослепительного света, лишая его способности функционировать нормально. Кондо не мог думать, не мог видеть, он оказался совсем беспомощным.