После столь живого и убедительного описания слепоты, с какой промышленники и торговцы используют дарованное им природой сокровище, вокруг которого кипело столько страстей и шла такая непримиримая и жестокая борьба низменных интересов, четверо друзей погружались в молчание, чувствуя себя обреченными на вечную нищету.

Скала первый нарушил это молчание. Он начинал подробно перечислять другие тяжкие обязательства, которые вынуждены брать на себя несчастные арендаторы. Дон Маттиа досконально знал все эти обязательства по собственному горькому опыту. Так вот, не говоря уж о том, что срок аренды слишком мал, арендатор обязан еще выплачивать владельцу натурой так называемый «эстальо» — заранее установленное количество серы. При этом владельца нимало не интересует, богатые здесь залежи серы или скудные, много ли тут пустой породы или мало, сухо ли в копях или их заливают почвенные воды, высокие ли цены на серу или низкие — словом, ему безразлично, прибыльна добыча или нет. А кроме «эстальо» существуют всевозможные правительственные налоги, да еще приходится строить не только наклонные входные галереи, вентиляционный ствол и колодцы для откачки и отвода воды, но и печи, дороги, дома, словом, все, что необходимо для разработки серы. По истечении же срока аренды все эти сооружения безвозмездно переходят к владельцу земли, который вдобавок требует, чтобы все сдавалось в полной исправности, словно строительство велось на его кровные деньги. Мало того! В самих серных копях арендатор не волен производить работы по собственному усмотрению, даже тип креплений в штреках (арочные, продольные, поперечные) устанавливается по прихоти владельца, а не в соответствии с характером почвы.

Надо быть сумасшедшим или вконец отчаявшимся человеком, не так ли, чтобы принять подобные условия и позволить наступить себе на горло. Ну а кто такие по большей части арендаторы серных копей? Бедняки без гроша в кармане, вынужденные идти в кабалу к торговцам серой, чтобы как–то выкрутиться и соблюсти арендный договор.

Но есть ли у арендаторов другой выход? И разве могут они платить больше этим несчастным, которые трудятся под землей, постоянно подвергаясь смертельной опасности? Словом, грызня, ненависть, голод и нищета никого не минуют — ни арендаторов, ни шахтеров, ни тех бедняг, которые таскают вверх и вниз по галереям и лестницам непосильный груз.

Когда Скала умолк и соседи встали, чтобы разойтись по своим немудреным жилищам, высоко в небе уже светила луна, и, озаренная ею, долина после рассказа о страданиях и нищете выглядела особенно печальной, мрачной и опустошенной; да и сама луна, казалось, не взошла только что, а висит на небе Бог весть с каких далеких, незапамятных времен.

И друзья, возвращаясь домой, думали о том, что под этой залитой печальным светом долиной несчастные труженики все глубже и глубже вгрызаются в землю, и нет им никакого дела, ночь сейчас или день, ведь там у них, заживо погребенных, царит вечная ночь.

III

Беседуя со Скалой, все думали, что он уже позабыл о прошлых невзгодах и ни о чем больше не беспокоится, кроме своего клочка земли, с которым вот уже в течение многих лет не расстается ни на один день.

Если заходил разговор о его пропавшем, затерявшемся невесть где сыне, дон Маттиа, кипя негодованием, ругал этого неблагодарного бессердечного мальчишку.

— Если он жив, — заключал дон Маттиа, — его счастье, а для меня он умер, я и думать о нем не хочу.

Так он говорил, но на самом деле в окрестности не было ни одного крестьянина, собиравшегося в Америку, которому дон Маттиа перед отъездом не всучил бы под большим секретом письма к неблагодарному сыну.

— Это так, на всякий случай! Может, ты случайно встретишь его или что–нибудь о нем услышишь.

Многие из этих писем, мятые, неразборчивые и пожелтевшие от времени, ему привозили назад эмигранты, возвращавшиеся через четыре–пять лет на родину. Никто не видел Нели, никто не слышал о нем ни в Аргентине, ни в Бразилии, ни в Соединенных Штатах. Скала только пожимал плечами:

— Какое мне до этого дело? Давай сюда письмо. Я даже позабыл про него.

Дон Маттиа не хотел выказывать перед чужими боль своего сердца и признаваться, хоть втайне и продолжал тешить себя мыслью, что его сын нашел пристанище в каком–нибудь глухом уголке Америки; а вдруг, в один прекрасный день узнав, что отец приспособился к новому положению, купил себе кусок земли и мирно живет в своем крестьянском домике, мальчик вернется.

Конечно, участок у него небольшой, но уже несколько лет, втайне от Бутеры, дон Маттиа вынашивал мечту расширить его, прикупив землю одного своего соседа, с которым он уже сговорился о цене. Чем он только не жертвовал, какие только лишения не претерпевал, чтобы скопить необходимые средства! Да, землицы у него маловато, но с некоторых пор, выходя на балкон, он всякий раз устремлял взгляд на изгородь, отделявшую его участок от соседского, и мысленно представлял себе, что вся эта земля уже принадлежит ему. Он собирал нужную сумму и ждал только, когда сосед подпишет договор и съедет с участка.

Дон Маттиа сгорал от нетерпения, но, на беду, ему пришлось вести дело с каким–то блаженным!

Вообще–то дон Филиппино Ло Чичеро был человеком спокойным, вежливым, уступчивым, но, без сомнения, немного поврежденным в рассудке. Жил он одиноко в своем деревенском домике с подаренной ему обезьянкой и с утра до вечера читал латинские книжонки.

Обезьянку звали Тита, была она старенькая и вдобавок больная туберкулезом. Дон Филиппино ухаживал за ней, как за ребенком, покорно сносил все ее капризы и по целым дням беседовал с ней, уверенный, что Тита его понимает. А когда больная, всегда печальная обезьянка устраивалась на своем любимом месте — балдахине над кроватью, дон Филиппино садился в кресло и принимался читать какой–нибудь отрывок из «Георгин» или «Буколик».

Время от времени дон Филиппино останавливался и самым курьезным образом выражал свое восхищение; прочитав какую–нибудь фразу или выражение, а иногда одно только слово, тонкий смысл которого он отлично чувствовал или просто наслаждался его сладостным звучанием, он клал книгу на колени, зажмуривал глаза и необыкновенно быстро повторял: «Великолепно! великолепно! великолепно! великолепно!» — постепенно откидываясь на спинку кресла, словно изнемогал от наслаждения. Тогда Тита слезала с балдахина, взбиралась к нему на грудь, печальная и сердитая; дон Филиппино обнимал ее и вне себя от восторга восклицал: