«Да! — хотела сказать Юинь. — Забери меня домой! Вытащи меня!» — Но когда она открыла рот, ей не удалось вытолкнуть из себя даже пузырька воздуха.

Черепаха улыбнулась.

Яркий свет погас, и легкие Юинь наполнились водой в результате конвульсивного вдоха.

Имоген Ветреная умерла.

Юинь проснулась в своей постели, в знакомом клубке одеял и простыней. Ощутила твердость сосновых дощечек сквозь тонкий матрас, купленный в IKEA. Увидела серо-коричневый свет в окнах гостиной, вдохнула пыль, которой весенний ветер наполнил ее нос и горло. Болело буквально все, почти как тогда — наутро после неудачной попытки позаниматься ушу.

Сколько прошло времени?

Она не могла вспомнить.

Она вообще мало что могла вспомнить. Ну, например, как ложилась в кровать. Память не предлагала ничего, кроме клочков необыкновенно яркого сна, ускользавших от нее. Что-то про…

Юинь попыталась нащупать телефон, но на обычном месте его не оказалось. Она распутала простыни и выбралась из кровати, вздрогнув, когда ее босые ступни (показавшиеся неожиданно чужими — слишком плоскими, со слишком короткими и широко расставленными пальцами) коснулись линолеума. Почти полминуты она паниковала, обшаривая всю комнату, копаясь в смутно знакомых предметах, ни один из которых не занимал привычное место, пока не нашла наконец телефон и не завалилась с ним на кровать.

Включив телефон, она проверила сообщения. Нашлись и те два, которые она искала:

[1] От: Корпорация МоГуо

На: Единовременная выплата гонорара…

[2] От: Шанхайский Банк Развития

На: Восстановление кредитных прав…

Юинь выключила телефон и откинулась на кровати. Она все вспомнила — и поездку на метро в офис МоГуо, и приемную в клинике, где висела картина, изображавшая старую христианскую церковь, построенную из кирпича. Они, наверное, накачали ее чем-то, когда готовили к переходу. Или у нее был жар из-за какой-то болезни, а реакцию ее тела замедлили иммунодепрессанты, введенные для облегчения работы нанороботов. Когда она встанет, надо будет сделать чай с женьшенем. Потом…

В конце концов она встала, приняла душ, сделала чай, оделась и вышла. В Шанхае, как и всегда, кипела жизнь, вот только городской шум — звук машин и болтовня пешеходов — казался чужим, словно на самом деле его перенесли сюда с какой-то другой улицы.

А может, причина была в ней.

Юинь прогулялась по городу, померила одежду на рынке Ки Пу, [4] посмотрела на детей, пускавших в парке воздушных змеев, нырнула, словно в ванну, в бесцеремонную анонимность метро. Затем вернулась домой, поела печеных яблок и смотрела до поздней ночи корейское телевидение.

Как-то раз она зашла в свой старый офис в надежде вернуться на прежнюю работу. Она собиралась отдаться на милость менеджера Лао, извиниться за кое-какие запальчивые фразы, сказанные, когда она увольнялась. Скорее всего, ее взяли бы, ведь раньше она приносила ему неплохой доход.

Когда она вышла из метро и подошла к зданию, территория оказалась огорожена фанерными стенами, за которыми виднелась новая строительная площадка.

Юинь не очень-то переживала. Не то чтобы она была счастлива — просто где-то на периферии сознания маячила мысль, что сейчас ее дела обстоят лучше, чем раньше.

Когда в дверь позвонили, Юинь смотрела кино. Она остановила его на том самом моменте, когда Янг-джием (Ли Юн-ай) как раз собирался разоблачить коварные планы леди Чой (Хон Ри-на), и потянулась за тапочками. С момента ее возвращения из клиники минули недели, но она до сих пор не могла отделаться от ощущения, что вещи в ее квартире находятся не на своем месте и все здесь как-то неправильно.

Она нашла тапки, расправила одежду и направилась к двери. Камера наблюдения показывала двух гостей.

Один из них — высокая худая женщина лет тридцати пяти, руки спрятаны глубоко в карманах унылого, серого плаща, на вытянутом, смутно знакомом лице застыло недовольное выражение.

Вторым гостем оказался шимпанзе. Но каким-то карикатурным — с высоким лбом, большими и невинными голубыми глазами, скрытыми под очками, в мягкой коричневой куртке с меховым воротником. Под курткой просматривался вечерний костюм, на голове возвышался цилиндр черного шелка, а на руках и ногах шимпанзе носил белые перчатки.

— Гуманитарии, — раздраженно прошептала Юинь. Она проучилась в художественном институте полтора года, пока ее не отчислили. Шимпанзе она раньше не видела, зато не раз сталкивалась с другими, не менее причудливыми косметическими изменениями тел.

— Да? — произнесла она в интерком. Голос прозвучал резко и непривычно. Она вдруг поняла, что не может вспомнить, когда в последний раз с кем-нибудь разговаривала.

Шимпанзе снял шляпу и осклабился в камеру. Женщина вынула руки из карманов и произнесла с акцентом: