— Что?!

— Может, месье Жаак держит ее в плохом подвале, — предположил Клаас. — Тот, куда меня посадили, был сырой до ужаса. Вероятно, стоит сказать ему?

— Вероятно, — медленно произнес Юлиус.

— Вы с ним говорили, — заметил Клаас. — Он не упоминал об этом?

— Нет. Может, мне стоит принять его предложение. Похоже, кто-то наживается на компании Шаретти.

— Предложение?

— Он хотел, чтобы я вернулся к нему, — коротко пояснил Юлиус. — Сперва спросил, собирается ли вдова опять выходить замуж. И не намерены ли сделать ей предложение я сам, или Асторре.

— Капитан?! — воскликнул Клаас.

— Да, хотя надо отдать ему должное, — промолвил Юлиус — месье Жаак не слишком одобряет мысль, чтобы Асторре возглавил все дела Шаретти. Он даже был настолько любезен, что заявил, будто я стал бы хорошим хозяином для женщины такого сорта. Затем, убедившись, что меня это не интересует, он предложил мне вновь занять прежнее место, теперь, когда я убедился, как скверно прятаться за женские юбки. — Юлиус помолчал. Конечно, о таких вещах не стоило говорить с юнцом вроде Клааса, но ему необходимо было с кем-то поделиться, а Клаас как раз оказался под рукой. Все чаще и чаще Клаас оказывался под рукой. Уже не в первый раз. Юлиус поймал себя на мысли, что мечтает о том, чтобы Клаас наконец повзрослел, набрался немного ответственности и достиг того положения, чтобы с ним можно было по-мужски обсуждать важные вопросы.

Клаас задумчиво улыбнулся.

— Ну что ж, мысль интересная. Но, полагаю, вы отказались.

— Тогда он попытался перекупить Лоппе. Лоппе! — повторил Юлиус.

— Это потому, что у него такой красивый голос, — согласно кивнул Клаас.

— Лоппе! — устало повторил Юлиус. — Не монаха. Как, вообще, Асторре умудрился подружиться с монахом?

— Это вы о брате Жиле? — дружески заметил Клаас. — Конечно, у него голос не ахти, но это было лучшее, что смог раздобыть Томмазо, когда Медичи понадобился певчий. Но тот человек, что распевал грегорианские хоралы красивым тенором — это был раб из Гвинеи по имени Лоппе. Чему он только не научился. Он сперва жил у одного еврея, потом у португальца, а затем у каталонца. После чего его купил Удэнен, преподнес демуазель де Шаретти, а теперь он у вас Пять языков. И грегорианские хоралы.

Юлиус посмотрел на него и наконец выдал:

— Брат Жиль обучает его?

— Нет, он подхватил сам. На брата Жиля это произвело большое впечатление. Теперь они поют контрапунктом.

— И месье Жаак его услышал, — догадался Юлиус. — И, разумеется, захотел его купить. Он стоит целое состояние.

— Вы продали его? — полюбопытствовал Клаас.

— Нет, — отозвался Юлиус. — Этому человеку я не продал бы и собаку. Но если Лоппе — это такая ценность, то что нам с ним делать, ведь это был подарок Удэнена вдове?

— Я рассказал про него мессеру Сасетти, — заметил Клаас. — Он полагает, что им может заинтересоваться герцог Миланский. Удэнен не будет возражать, если Лоппе перейдет к герцогу. Лоппе это тоже вполне устраивает я спросил у него. И Асторре с братом Жилем также будут довольны. Возможно, мы сумеем добиться лучших условий контракта.

Порой Клаас ухитрялся удивить кого угодно. Юлиус молча взирал на него.

— Если, конечно, мы сумеем перевезти его через Альпы, — задумчиво добавил Клаас.

Переход через Альпы в ноябре — это целая история, которую приятно рассказывать, когда вернешься домой, — а почему бы, собственно, и нет? Неприятно только для африканцев (или для слонов), которые никогда прежде не видели снега. Образованные молодые люди описывали, как они отважно преодолевали горы вслепую, на санных упряжках. Кто-то другой утверждал, будто проделал тот же путь на колесной повозке, запряженной волом на длинных постромках, ведя лошадь за собой в поводу.

Единственной уступкой Асторре было перегрузить весь товар на лошадей и мулов и закутать в попоны четырех подарочных жеребцов. Немного подумав, он выделил также одеяло для Лоппе, который с несчастным видом закутался в него, так что виднелось лишь черное лицо, похожее на лепное украшение.

Упаковкой и погрузкой занимался Клаас, который по пути из Брюгге обнаружил в себе природный дар по части распределения веса; к тому же он умел вязать узлы не хуже любого моряка. Хотя снег блестел на склонах гор Юра по левую руку, и на склонах Альп по правую, поверхность озера пока отливала зеленью, и без повозок они двигались достаточно быстро, под порывами резкого ледяного ветра, который трепал их штандарт и свежеокрашенные перья на сияющем шлеме Асторре.

Они рассчитывали, что у них уйдет четыре дня на то, чтобы добраться из Женевы до приюта святого Бернарда на вершине горы Джове, если повезет и не будет снега от озера и до перевала Сен-Пьер. На самом деле, у них ушло всего три дня, потому что многочисленные путешественники, направлявшиеся на папский Собор, притоптали весь снег, а придорожным постоялым дворам и монастырям, при таком количестве проезжего люда, было весьма выгодно дарить им тепло и гостеприимство.

Разумеется, в Италию вели и другие пути. Войска шли через Бреннерский перевал, который был ниже, и там было легче раздобыть дорожные припасы. Немцы, как например, Сигизмунд Тирольский, направлялись через Сен-Готар. Французы, фламандцы и англичане, которые не хотели двигаться мимо Женевского озера, могли отправить груз по реке Роне до Марселя, а там, в судоходный период, уже и до Генуи.