Фехнер рывком расстегнул воротник мундира: он сразу же сообразил, чей это взвод.

Далее выяснилось, что раненый командир обер-лейтенант Райнеке приказал открыть огонь по русской окопной говорящей установке, но огонь почему-то быстро прекратился, а диктор как ни в чем не бывало продолжал говорить. Тогда Райнеке приказал солдатам 2-го взвода под прикрытием тумана выловить пропагандиста с ОГУ на ничейной земле. Два отделения должны были окружить его, отрезав от своих, а третье отделение, которым командовал унтер-офицер Хайнзиус, должно было отвлечь на себя внимание и самого пропагандиста, и вражеской пехоты, прикрывающей его. Без лишних слов солдаты выслушали приказ и исчезли в тумане. Наступило довольно долгое молчание, а затем через ОГУ раздался голос Фундингера, который спросил ротного командира, не пошлет ли он следом за ушедшим другой взвод. У русских для всех хватит хлеба и теплых убежищ.

Фехнер тупо уставился в пустоту прямо перед собой. Он невольно вспомнил блиндаж, в котором недавно побывал, и озабоченные лица солдат. Если солдаты недовольно ворчат, можно быть уверенным, что речь идет о какой-нибудь мелочи, которые во фронтовой жизни встречаются почти на каждом шагу, если же они начинают задумываться и размышлять, то дело касается уже чего-то важного.

Подумать только — на сторону противника перешел целый взвод! Для Фехнера это было равносильно удару в лицо, В конце концов, решившись на такой шаг, эти люди повернулись спиной не только к Гитлеру, но и к нему, полковнику Кристиану Фехнеру. Если нечто подобное случится еще раз, пока он сидит на своем посту, неизвестно, чем, где и когда это кончится.

Фехнер вскочил, вызвал к себе начальника отдела 1с и, надевая шинель, резким голосом приказал принять самые строгие меры по отношению к дезертирам.

— И немедленно! — добавил он. — Даже тех, кто только подозревается в намерении дезертировать, отдавать под трибунал!

Полковник приказал своему шоферу как можно быстрее доставить его в роту обер-лейтенанта Райнеке.

Когда полковник Фехнер остановился перед блиндажом обер-лейтенанта Райнеке, ему доложили, что в плен взят один русский.

— Где он?

— В доме напротив. Пленный ранен.

Фехнер вместе с сопровождающим поспешил в указанный дом.

На лавке под окном лежал мужчина в простых крестьянских штанах и синей фуфайке. Полковник увидел молодое и на редкость бледное лицо, бесцветные губы. Старый крестьянин, хозяин дома, торопливо отошел от раненого, которого он поил водой из большой глиняной кружки.

Подойдя к пленному, Фехнер спросил его, из какой он части и какое задание выполнял. Немецкий унтер-офицер, с трудом выполняющий обязанности переводчика, перевел вопросы полковника.

Пленный лишь скользнул взглядом, полным ненависти, по фигуре полковника, но не произнес ни слова.

Словно ужаленный этим взглядом, полковник дернулся и наклонился над пленным.

— Так вот ты какой! Слишком гордый, чтобы разговаривать со мной, да? — Полковник с силой рванул раненого за ватник, и тот расстегнулся. На гимнастерке, оказавшейся под ватником, чернело большое кровавое пятно, а рядом сверкало несколько медалей.

— За что тебя наградили?

— За то, что я метко бил фашистов, — ответил пленный, смело глядя полковнику в лицо. — Этих проклятых бандитов и убийц!..

Лицо Фехнера залила краска.

— И скольких же ты убил?

Старик хозяин, забившись в угол, уронил кружку на пол.

— Человек двадцать-тридцать в селе, где нам навстречу не вышли ни одна женщина и ни один ребенок… Всех их повесили на деревьях… повесили ваши палачи!

Фехнер хотел было резко ответить русскому, и ответить так, чтобы уничтожить его своим ответом, но, не найдя нужных слов, он выхватил пистолет и выстрелил три раза в бледное лицо раненого.

— Господин полковник! — в ужасе воскликнул Райнеке.

Тяжело дыша, Фехнер сунул пистолет в кобуру.

— Что вы торчите тут как столб! — набросился он на Райнеке. — Пошли!

Словно в воду опущенный Райнеке и остальные офицеры вышли вслед за полковником на улицу.

Унтер-офицер, исполнявший обязанности переводчика, остался в доме.

Старик хозяин вышел из своего угла, охая и причитая:

— Какой храбрый солдат! Ох, беда, беда! Для всех нас настал последний час!

— Нет, старик, — возразил ему унтер-офицер, — это для нас настал последний час, а не для вас.

Едва начало рассветать, как бои в западной части котла, там, где немцам накануне удалось сделать небольшую брешь, снова возобновились. Первые донесения, поступившие с этого участка к Штеммерману, заставили генерала начисто позабыть тяжелые воспоминания, мучившие его до этого. Генерал вновь обрел прежнюю энергичность.

«Хубе прорывается ко мне, а я прорываюсь ему навстречу. Сейчас нас разделяет не более двадцати километров! А победителей, как известно, не судят», — так размышлял Штеммерман.