Доктор постоял в дверях, подождав, пока констебль представит его, после чего сделал рукой пренебрежительный воздушный салют в адрес Аллейна и Фокса.

— Явившись к вам сюда, джентльмены, в одной рубашечке ночной, оставил спящую красотку я в сеновале за корчмой! — продекламировал Резерфорд, тяжело сопя и оглядывая полицейских с видом крайнего неудовольствия. — Итак, на каком огне вы собираетесь меня поджаривать — на медленном или на быстром?

Если бы он был актером, ему здорово подошла бы роль Фальстафа, подумал Аллейн.

— Так говорите же! Я весь — одно огромное ухо! Изрекайте!

— Боюсь, мне нечего изрекать, — заметил Аллейн. — напротив, хотелось бы кое-что услышать от вас. Не будете ли вы столь любезны присесть?

Резерфорд грузно шмякнулся в кресло. Дерево затрещало, но выдержало… Величественным жестом он обернул широкие полы своей сорочки поплотнее вокруг бедер, ворчливо заметив:

— Прошу простить меня, джентльмены, я несколько устал и предавался неге, а потому пуговицы у меня застегнуты не все…

— Пуговицы — дело наживное, — рассмеялся Аллейн и тут же посуровел: — А скажите, как вы думаете, Беннингтон был убит?

Резерфорд высоко вздернул брови, поудобнее уложил сплетенные руки на животе, покрутил большими пальцами и сказал:

— Нет.

— Нет? А мы думаем обратное…

— Почему?

— Это я буду знать точно, когда выясню все с вами.

— Так я что же — подозреваемый?

— Нет, если вы сумеете доказать свою непричастность.

— Гм! Да если бы я только рассчитывал выйти сухим из воды, я наверняка пристрелил бы его! А еще лучше — предал его колесованию по полной программе! Он был невообразимый негодяй, этот Бен…

— В каком смысле?

— Во всех возможных смыслах, клянусь Юпитером и кольцами Сатурна! Алкаш! Обидчик прекрасных дам! Эксгибиционист! Дебошир! А самое главное, — тут Резерфорд повысил голос, — самое главное — мерзкий пачкун чужих творений! И официально заявляю вам, что если бы я, сидя в своей ложе, мог упросить Господа поразить Бена молнией, то я бы сделал это! С любовью и удовольствием!

— М-да, — протянул Аллейн, — о молнии как об орудии убийства мы как-то не подумали, это наша промашка… Попытаюсь исправиться… Но скажите мне, будьте так любезны, где вы находились с того момента, как покинули свою ложу, и до того, когда вышли на сцену?

— Пожалуйста Сначала — вышел из ложи. Потом — на лестнице. Потом — за сценой. И на сцене. Проще пареной репы.

— Можете ли вы назвать точное время выхода из ложи?

— Когда наши лицедеи только начали кланяться публике и делать веселые морды.

— Вы никого не встретили по пути, не заметили чего-нибудь необычного?

— Даже тень не пролетала!

— Значит, вы только спустились с лестницы и оказались на площадке прямо за кулисами, перед самой сценой — так?

— Именно.

— Есть свидетели, которые могут это подтвердить?

— Насколько я понимаю, нет. В такие моменты актеры к автору пьесы не более внимательны, чем невеста в первую брачную ночь к портрету своего прадедушки.

— Но, доктор, ведь в зале была публика — никак не меньше тысячи человек! Уж зрители наверняка поглядывали в сторону вашей ложи, не правда ли?

— Я все-таки надеюсь, что, несмотря на жалкие потуги парочки актеров испоганить ее, моя пьеса — вот что притягивало внимание зрителей! — величаво заявил Резерфорд, поддергивая рубашку.

— Ну хорошо, а к вам в ложу разве никто не заходил?

— После первого акта — никто. Я специально, в качестве меры предосторожности, заперся изнутри. Терпеть не могу, когда невежды заводят со мной глубокомысленные разговоры о моих пьесах.

— Вы заходили в служебные помещения во время спектакля?

— Да. Я спускался вниз в обоих антрактах. Сперва — повидать эту прелестную малышку…

— Мисс Тарн? — переспросил Аллейн.

— Ну да. Такая чудная девчушка, и актриса из нее получится прекрасная. Если она только не станет участвовать в склоках, на которых держится кровля этого ничтожного балагана…

— Хорошо, а в гримерные вы заходили во время антрактов?

— Я заходил в такой небольшой кабинетик в конце коридора, если можно, конечно, назвать его гримерной…

— Понятно. И когда же вы вернулись в свою ложу?

— Как только я сделал в этом кабинетике все свои дела и стали поднимать занавес.

— Хорошо… — протянул Аллейн задумчиво и добавил: — А вы знаете человека по имени Отто Брод?

Глаза доктора стали вдруг расширяться, брови поползли вверх, ноздри превратились в лунные кратеры, и стало ясно, что, если суперинтендент Аллейн не отойдет на пару шагов, его просто может снести мощным чихом. Платка у доктора Резерфорда не оказалось, и он использовал вместо него подол своей необъятной сорочки. Под задранной рубахой обнажился весьма пикантный беспорядок…