— C'est d'un grand tact! [22] — заметил важно и любезно Нике и наклонил голову по адресу хозяйки с жестом пухлой руки, покрытой кольцами.

— О да! Это так! Она у нас себе на уме! Под шумок за всем следит. Вы знаете, добрая моя, je me tue `a d'emontrer, [23] что Александр Ильич, хоть он и ума палата, и учен, и энергичен, без такой жены, как вы, не был бы тем, что он есть! N'est-ce pas, petit? [24] — спросила гостья сына и, не дожидаясь его ответа, опять прикоснулась рукой к плечу хозяйки.

Ту внутренне поводила худо скрываемая гадливость, но она способна была начать кусать себе язык, только бы ей не выдать себя.

Никогда она еще так не раздваивалась. И ее, быть может, впервые посетило такое чувство решимости — уходить в свою раковину, не мирясь ни с чем пошлым и гадким, не открывать своей души, не протестовать, не возмущаться ничем, а ограждать в себе и от мужа то, чего никто не может отнять у нее. Только так она и не задохнется, не разобьет своей души разом, сохранит хоть подобие веры в себя и свои идеалы.

И она вынесла прикосновение жирной руки раздутой ростовщицы и не крикнула им:

"Подите вон от меня!"

— А! вот и виновник завтрашнего торжества! — вскричала Лушкина и завозилась в кресле всем своим ожиревшим корпусом. — Александр Ильич! Arrivez! Recevez mes f'elicitations anticip'ees! [25]

К матери присоединился и сын. Он шумно встал и, подойдя к Гаярину, начал трясти ему, по-английски, руку.

— Hourrah! Hoch! [26] — крикнул он.

Александр Ильич остановился около дверей, сдержанная улыбка скользила под усами, глаза с веселою важностью глядели на всех. Взглядов жены своей он не избегал.

— Откуда вы? — спросила Лушкина. — Из какой-нибудь комиссии? Сегодня ведь пауза? Общих выборов нет?

— Где я был? — сказал Гаярин, подавая ей руку и присаживаясь. — У преосвященного.

— Chez monseigneur L'eonce? [27] — смешливо переспросила гостья.

— Да-с, — ответил полусерьезно Гаярин, — и провел у него очень интересных полчаса. Старика я до сих пор почти не знал. Оригинален и умен, хотя и смотрит мужиком.

Этот визит архиерею не изумлял Антонины Сергеевны. Как же иначе? Ведь он уже считает себя, накануне выборов, губернским сановником. Без визита преосвященному нельзя обойтись, если желаешь полной "реабилитации".

Она этими словами и подумала.

— Bonjour, Nina, — он обернулся в ее сторону, — мы с тобой еще не видались, — и он добавил, обращаясь к гостям: — Целый день, с девяти часов, я все разъезжаю… Не успел даже завернуть в правление.

— Vous l^achez la boutique? [28] — спросил Нике.

— Разумеется, — ответила гостья за Гаярина. — Александр Ильич не будет… как это нынче говорят?.. совместителем. Да этого и нельзя на таком посту…

— Pardon, — остановил он ее жестом своей руки, — вы обо мне говорите, как будто я уже ездил в собор присягать.

— Ах, полноте, Александр Ильич, а приняли кандидатуру… Чего же больше? Вас выберут единогласно! В этом сомнения быть не может… Да если б вы упирались, вас насильно надо бы выбрать… Но вы упираться не будете? C'est vieux jeu! [29] Знаете, как когда-то самые умные политики… Ха-ха!.. Борис Годунов… Василий Шуйский… Всем народом ходили к ним и били челом. Тогда без этого нельзя было… Да и пора нам иметь настоящего предводителя сословия, которое желают поднять! Вы знаете, — повернулась она к Антонине Сергеевне, — вы живете в доме испокон веку предводительском…

— C'est pr'edestin'e!.. [30] — вырвалось у Никса.

— C'est `ea! [31] — подтвердила мать и громко перевела дух — корсет давил ей грудь и щеки стали иссиня-красные.

Антонина Сергеевна не обронила ни одного звука. Да ей и не нужно было занимать гостей. Они оба — и мать и сын — взапуски болтали. Не хотела она и делать наблюдения над своим мужем. Разве он не чувствует себя в своей тарелке и в присутствии той самой Лушкиной, которую считал, — наравне с ее сынком, — еще три года тому назад «гадиной»? Она не видит его лица, но слышит голос и может ответить за него, что он настроен превосходно: принимает поздравления, накануне выборов с джентльменскою скромностью делает официальные визиты. Никаких у него нет ни колебаний, ни раздвоений. Он себе верен.

Эта фраза "он себе верен" пришла ей сейчас, и она чуть не засмеялась вслух, — до такой степени слова эти выражали то, что теперь представлял собою Александр Ильич.

О чем-то еще шел шумный разговор, с возгласами Никса, вставлявшего свои бульварные словечки, и удушливою переборкой дыхания его матери. Но о чем они говорили — она не слыхала.

— Nina! — вывел ее из полузабытья гибкий голос мужа.

Гостья уже поднялась и протягивала ей руку. Муж глядел на нее недоумевающе-холодными глазами. Ей стало стыдно, и она что-то пробормотала на прощание и матери, и сыну.