Трофим изогнул верхнюю губу в презрительной ухмылке. Мигунок хорошего парня из себя изображает, перед матерью рисуется. Но ведь ясно же, что рыльце у него в пушку…

Он хотел отказаться от денег, но потом передумал. И совсем не потому, что деньги лишними не бывают. Пусть Мигунок думает, что Трофим поверил ему. На военном языке это называется усыпить бдительность. Пусть Мигунок думает, что Трофим доволен им. Тогда он не станет засылать в тюрьму свою «торпеду». А с его связями и деньгами – это легче легкого… Пусть Мигунок успокоится, пусть занимается своими делами, не думая о Трофиме. А придет время, он сам напомнит о себе…

Трофим забрал деньги, чиркнул благодарственную маляву, передал ее маме для Мигунка. Ни слова о своих подозрениях…

Мама ушла, Трофим замер в ожидании. Вот-вот должна была прийти Кристина… Позавчера он так был близок к чуду, о котором долго мечтал. Но менты появились так некстати. Но все же чудо случится, сегодня. Все-таки есть справедливость на свете…

Трофим прождал весь день до позднего вечера, но Кристина так и не появилась. Тогда он купил у дежурного право на телефонный звонок, связался с мамой. Оказалось, что за Кристиной приехал муж и чуть ли не силой забрал ее домой. В этот момент Трофим готов был удавить Викента – как распоследнюю крысу, укравшую у него счастье…

Из закрытого фургона Трофим не мог видеть главные ворота в следственный изолятор. Но услышал знакомый гул и скрип, с которыми они отворялись. Все так же, как десять-одиннадцать лет назад. Ничего не изменилось в этих мрачных стенах…

Но Трофим ошибся. Оказалось, кое-что изменилось. Тюремщики встречали этап без обычной шакальей злости. Никаких собак, никаких дубинок. Все спокойно, без грызни. Толпу приняли по списку, согнали на приемку, распихали по «стаканам». Когда подошло время, его выдернули на досмотр. Квелый стареющий прапорщик, которого Трофим помнил еще бодрым моложавым старшиной, лениво велел ему раскрыть сумку, поковырялся в ней, спокойно, как будто так и надо, зачерпнул из пакета с сигаретами горсть «Мальборо» с оторванным фильтром, отложил добычу в сторону. Так же бесстрастно велел поднять руки, охлопал Трофима сверху донизу. Ничего не нашел и отпустил… А ведь в прежние времена арестантам даже в задницу лезли – в самом прямом смысле этого слова.

Трофим бы мог подумать, что прапорщик отнесся к нему так, поскольку знал о его статусе положенца. Но, глядя в его стеклянные, совершенно безразличные ко всему глаза, понял, что его авторитет здесь вовсе ни при чем. Видимо, что-то сломалось в ментовской системе… Если бы Союз просто развалился, так нет, вместе с ним рухнула в тартарары и советская идея, согласно которой заключенных требовалось гнобить и уничтожать. Тюремные контролеры и надзиратели нищают, а их бывшие подопечные богатеют и обрастают силой. В понятии ментов все встало с ног на голову, потому и нет у них интереса к жизни. Отбыть свой номер на службе, и больше ничего не надо…

Так же без потерь Трофим прошел все этапы приемки и оказался на «сборке», откуда в скором времени должен был попасть в общую хату.

«Сборка» представляла собой большую камеру, половину которой занимали нары из досок, отполированных телами многочисленных арестантов. Это был своего рода вокзал, на котором пассажиры ждали своего поезда. Здесь были и бывалые зэки, но в основном первоходы-пряники. Серьезные арестанты не возникали – не было смысла качать права, все равно скоро выдернут в общую камеру, а нервные клетки, как известно, не восстанавливаются. Быковать здесь могли только беспонтовые бакланы, которым и хлеба не надо – дай кого-нибудь почем зря оскорбить и опустить.

Разумеется, Трофим принадлежал к серьезным арестантам. Поэтому спокойно, без кичливых амбиций зашел в камеру, остановился в самой глубине, возле окна.

Угловое, лучшее по тюремным меркам место занимал какой-то тип с вытянутым, как у русской борзой, лицом. Землистого цвета лицо, вертлявые глазки, многодневная щетина, спесивая ухмылка. Казалось, он только того и ждал, чтобы Трофим бросил свою сумку на нары.

– Э-э, братан, а это козырное место! – вскакивая с места, прохрипел он.

Трофим небрежно глянул на него, всем видом давая понять, что говорить с таким бакланом считает ниже своего достоинства.

– А за козырные места платить надо.

Но Трофим и ухом не повел. Присел, достал из кармана сигарету, щелкнул зажигалкой.

А баклан продолжал его донимать.

– Костюмчик у тебя ничего. Лето на носу, жарко будет, зачем тебе куртофанчик, а? Штаны оставь, а куртофанчик мне.

Трофим молчал, продолжал курить.

– Не, ну ты чо, глухой, в натуре? Так я щас уши тебе прочищу!

Угрожающе выщелкнулось из своего гнезда лезвие ножа. Трофим не удивился – при таком шмоне, свидетелем которого он только что стал, в тюрьму можно было пронести хоть пулемет. И не испугался он, потому как знал, с кем имеет дело. Есть такая порода тупых и трусливых от природы уродов, которые могут только громыхать как грозовая туча, но молнии могут метать с таким же успехом, как пластмассовые рыбки – живую икру. Похоже, этот баклан был из таких. Но если он все же сможет набраться смелости, чтобы ударить ножом, ничего у него не выйдет. Трофим же не баран, чтобы его резали. Да и у самого нож под рукавом куртки…