Шрифт:
— Чувствуете? Дух-то какой! Почками пахнет. Силой весенней. А вот, — она даже приостановилась, — дымком потянуло, древесным. Слышите?
— Ах, слышу, слышу, — бормотал Соколов, тоже принюхиваясь. — Сладким таким дымком, стародавним, до слезы прошибающим. Кажется, что с этим дымком вот-вот что-то вернется, что-то забытое и счастливое! Зиночка, вы милая. Вы точно весь смысл весны.
— Ну, конечно, я милая, — улыбалась Зиночка. — Я ваша весна сегодня.
За поворотом тропинки над маленьким оврагом, заполненным полноценным осиновым молодняком, лежало срубленное дерево. Зиночка села на него. Соколов опустился рядом. Он с наслаждением закурил папиросу.
— Ну, вот, друг мой влюбленный, — сказала Зиночка, — выкурите эту папиросу, поцелуете мне ручку — и проваливайте, а я останусь наедине с письмом.
Она открыла сумочку, заглянула в нее и достала маленькую пудреницу, зеркальце и стала пудриться.
Вдруг Соколов заметил, что край платья Зиночки зацепился за какой-то сучок и поднялся, показывая Зиночки ну ногу выше колена.
Соколов смотрел на эту ногу в тугом матово лоснящемся шелковом чулке, неправдоподобно стройную и изящную, и чувствовал, что им овладевает безумное желание коснуться ее. Точно не по своей воле он соскользнул с бревна на землю и, не помня себя, прижался губами к шелковому чулку. Промелькнула алая судорога — секунда.
— Милый друг, посмотрите на себя, — услышал он тихий и точно удерживающий смех голос Зиночки.
Он поднял голову и сразу увидел себя в зеркальце, которое она держала перед ним…
Старое, обрюзгшее бритое лицо… Узкие фиолетовые губы, потухшие, с тусклым собачьим отблеском глаза… А главное — это отвратительное выражение дряхлого, слюнявого, трясущегося сладострастия…
Это была одна секунда. Удар обухом по голове.
Соколов поднялся с колен и пошел куда-то… Дальше от Зиночки… В пространство.
Шагал не своими ногами. В душе тупо и глухо, как зубная боль, пульсировало остановившееся, неподвижное отчаяние.
Весны больше не было. Ни красок, ни запаха. Была механика — движение атомов. Безучастное и человечески бессмысленное.
Зиночки тоже не было на свете. Никогда не было.
Сгибать колени было неистово больно. В ушах звучала откуда-то вывернувшаяся фраза из солдатской песни:
Старик в зеркало углянул. Словно грянул его гром…До трамвая было далеко. Хотелось лечь под кустом и издохнуть.
Сердце
У Анны Андреевны — старый, заслуженный пес. Несмотря на заслуженность, он довольно-таки паршивый.
Анна Андреевна ворчит на него, называет не иначе как «проклятая собака»:
— Из-за проклятой собаки должна в Кламаре сидеть. Для моей работы гораздо бы мне удобнее было перебраться в Париж, а вот, не угодно ли, не смей ворохнуться, потому что здесь садик есть, собаке садик нужен… Слышали вы что-нибудь подобное? Еще будь она какая-нибудь высокопородистая, а то просто дрянь, смотреть тошно…
Собака, чувствуя, что о ней говорят, вертела хвостом и заглядывала хозяйке в глаза.
— И, наверное, все удивляются, что я ее держу. Ведь ест не меньше, чем самая благородная какая-нибудь той-терьерка или как их там… Ведь такие есть собаки, что по шесть тысяч за щеночка платят. Идет по улице, все на нее оборачиваются, хозяйке комплименты говорят. А с этой идешь, так у всех встречных на лице читаешь чувство отвращения. И если кто свою собачку прогуливает, так скорее ее на руки подбирает, чтобы как-нибудь моя уродина ее не обнюхала… Что ж, я не обижаюсь. Она, может быть, мне самой надоела, да куда ее денешь… Любителя на нее небось не найдется… Пошла ты вон! Еще хвостом вертит…
Но проклятая собака вон не уходила. Она высунула меловой от старости язык и повизгивала от удовольствия.
— И чему радуется? Ее ругают, а она и ухом не ведет.
Настали тревожные дни, «наши дни».
— Ну куда я дену проклятую собаку? — качала головой Анна Андреевна. — Ее и в абри[1] не пускают…
Кто-то из друзей раздобыл для Анны Андреевны маску. И вот тут-то и выяснилось:
— То есть как? Вы, значит, думаете, что я напялю на себя эту маску… Я буду в маске сидеть, жива и невредима, а проклятая собака тут же, рядом, будет издыхать? Да что вы, с ума сошли, что ли? Нет, милые мои, уж пропадать, так вместе. А что вы меня сочли способной на такую низость, так это с вашей стороны довольно совестно… Забирайте вашу маску и уходите…