— Какая сестра?

Но Наки не ответила. Прождав с минуту, Дийк повернулся к ней и понял, что она крепко спит.

Сам себя он называл «промиром» — Проходящим Миры. Ни разу ему не встретился человек той же породы, из чего Дийк заключил, что подобные люди рождаются редко — раз в столетие, а то и тысячелетие. Своей родины он не помнил, как не помнил и того времени, когда где-то и с кем-то жил, в определенном месте. Самое первое воспоминание — он лежит навзничь на чем-то горячем и шершавом, вроде свежеуложенного асфальта. Перед глазами — ночной небесный свод с мириадами звезд, но отчего-то он не может найти ни одного знакомого созвездия…

Потом он долго брел по пустыне — серой и ровной. Лишь острые известняковые скалы изредка разнообразили унылый пейзаж. Прошлого он не помнил, но отчего-то знал с уверенностью — мир, по которому он бредет — чужой. Он впервые здесь. Его родное солнце не ярко-белое, с ртутным отливом, а небеса в разгар дня не выцветают до цвета слоновой кости.

Всходило и заходило чужое ртутное солнце, а раскаленная плоская пустыня все не кончалась. Из живого ему попадались лишь насекомые — большие, белесые, скрипящие сочленениями конечностей, они испуганно прятались, едва завидев путника. С трудом поймав пару штук, он испытал разочарование: на вкус они оказались абсолютно сухими и солеными.

Он уже давно должен был умереть от жажды и голода (и испытывал слабое удивление, отчего все-таки жив) — когда в одну из ночей, по какому-то наитию, обвел вокруг себя круг обломком известняка. А затем крепко зажмурился и от всей души пожелал очутиться в каком-нибудь ином месте…

Весь следующий день они шли. Так же молча. Периодически промир брал девочку на руки, но, когда уставал и опускал ее наземь, она не выказывала недовольства, лишь кусала, кривясь, тонкие губы, взбираясь на очередной сугроб.

К вечеру они вышли на дорогу, а она вывела их к лесу и вилась сквозь деревья и кусты, становясь все более утоптанной и широкой. Наконец-то, впервые за трое суток Дийку удалось разжечь огонь, и они поужинали — чем-то вроде рябчика, добытым шустрым Гоа.

Они сидели напротив друг друга, одинаково улыбаясь теплу пляшущего между ними костра.

— Почему ты так мало съел? — поинтересовалась Наки, обгладывая последнюю косточку. — Мужчина должен есть больше, чем дети. И больше, чем собаки.

— Я могу и вовсе не есть, — он беспечно пожал плечами.

— Врешь.

— Зачем мне врать или рисоваться перед маленькой девочкой?

Она слегка смутилась.

— И не пить тоже?

— И не пить. Но голод и жажду чувствую. И если долго не ем и не пью — нападает отчего-то тоска.

Наки примолкла, поглядывая на него с опасливым уважением. Но молчание надоело Дийку за время пути. Когда он был один, тишина не напрягала его. Иное дело с кем-то: хотелось нарушить ее — хоть самым пустым разговором.

— Ты сказала, что знаешь, кто я. Что я такой же, как твоя сестра. Может, расскажешь мне о ней?

— Моя сестра была замечательной. Мне кажется, она любила меня — она всегда играла и разговаривала со мной, когда была дома, в отличие от всех прочих. Хотя и боялась, что это кто-нибудь заметит. Еще она была очень красивой, и все парни в нашем селении заглядывались на нее. Не то что я… Красивой девушкой быть опасно — слуги лорда Ротрима отыскивали таких и увозили для своего господина. Все это знали и боялись. И сестра боялась. Первый раз она ушла в другой мир случайно, от страха — не знала, куда спрятаться, когда всадники лорда рыскали по селению, заглядывая в каждую избу, в каждый хлев и сарай. Потом уже уходила просто так — но всегда возвращалась, потому что здесь был ее дом и ее родные. А ты куда вовзращаешься?

Наки замолчала, ожидая ответа. Блики пламени в распахнутых глазах придавали лицу лукавое выражение.

Дийк не удивился, что она раскусила его. Она была странная, шальная, а такие видят глубже других. А то, чего не могут увидеть, ловят на лету пресловутым шестым чувством.

— Мне некуда вовзращаться, я всегда иду только вперед. У меня нет дома.

— Только вперед? А может, по кругу? Дорога, которая никуда не ведет, не может быть прямой.

— И в кого ты такая умная и глубокомысленная? — язвительно поинтересовался промир.

— Трудно сказать… — Наки задумалась, прилежно наморщив лоб. — В сестру, наверное.

— Но даже от очень умных младенцев терпеть нотации я не намерен.

— Я не младенец — этой весной мне исполнится двенадцать, — в голосе ее прозвучала горделивая нотка.

Забавно: выглядела она намного младше — видимо, из-за худобы и маленького роста. Говорила же столь нравоучительно, словно была старше его на полвека.

— Ты сказала, что сестра любила тебя, но боялась показывать свою любовь. А почему? Разве в любви старшей сестры к младшей есть что-то постыдное?