Шрифт:
Колеев писал, что жена его уехала в другой город по своим делам, к своим друзьям и, по-видимому, собирается отдыхать от него долго.
В конце концов Агни не выдержала и сбежала на его зов, с большим скандалом, на две недели раньше договорного срока.
В начале мая Агни зашла к Колееву в гости, предварительно позвонив и договорившись о встрече.
Был предлог — передать привет и книгу от их общего знакомого.
Она была у него дома в третий раз в жизни и испытывала естественное стеснение и радость от близости таланта и знаменитости. В тот вечер народу у него собралось непривычно мало: толстый внук известного писателя и при нем две дамы. Жены не было, и дамы приносили из кухни чашки и разливали чай. Внук писателя, жестикулируя голыми по локоть руками, округлыми, женскими, рассказывал, как, репетиторствуя, набирает группу человек в двадцать, так что комната уплотняется под потолок, скороговоркой читает лекции, покрикивает, шарахает на нерадивых матюжком, самых стеснительных не пускает даже в туалет, чтобы не прерывали процесса.
Пили джин из «Березки». Пьянея, внук становился все более развязным. «Ты дерьмо», — сказал он Колееву по какому-то поводу. «Я не дерьмо», — ответил Колеев, не обидевшись, смотря на Агни, мягко мигая. Он был намного менее говорлив, чем гости, и как-то грустно-ласков. Ничего не пел, Агни, как всегда в незнакомой компании, держалась скованно, почти все время молчала. Даже джин не освободил ее и не развязал язык.
В два часа ночи засобирались домой. «Останьтесь, — попросил Колеев, когда гости вышли в прихожую. — Я спою вам свои новые песни». Агни вышла к гостям и сказала, чтобы ее не ждали: ей споют новые песни. Ее искренне поздравили с выпавшей удачей и, возбужденно смеясь, ушли.
Агни понимала, что песен вряд ли дождется: скорее всего, надо выговориться, облегчить душу. И невооруженным глазом видно, что с ним что-то неладно. Пьяный, светлый, восхитительный и печальный Колеев протянул руку. В распахнутом отвороте рубашки виднелся широкий железный крест на волосатой груди. «Помоги мне, — сказал Колеев. — Я умираю».
Голос его, словно острие — хрипловато-усмешливый голос, толщу воспоминаний, слоистую, ртутно-тяжелую плоть памяти.
Младенец заворочался, закряхтел, просыпаясь, раскачал недовольное хныканье до крика.
— Ну, рыба заголосила… — Агни подняла его и попыталась усадить себе на колени.
— Голова у него шатается. Как у пьяного, — улыбнулась соседка.
— Он захмелел от жизни.
— А еще, глядя на детей, я им завидую, — сказала соседка. — Точнее, меня возмущает: отчего ребенок — пуп земли, а я уже нет? Чем взрослый хуже? Крутятся вокруг него, сюсюкают… а до человека, такого же, только постарше на тридцать лет, ни одной сволочи по-настоящему нет дела…
— …Как выдерживают старушки? — спросила Агни. Шевельнув плечом, она высвободила себе кусок пространства, чтобы дышать. — Дикая давка. Совсем ветхие старушки, как они держатся?..
— Старушкам легче, — шепотом ответила Таня. — Их держит дух.
— Ты хочешь сказать, что их дух сильнее… чем даже твой?
— Никаких сравнений. Только не разговаривай больше.
Агни смолкла.
Началось движение к кресту, мягко золотящемуся в руках священника. Всколыхнулись фигуры в темных пальто и платках. Волнами прокатывались вздохи, стоны, тихие мольбы.
— Посмотри, — опять не удержалась Агни, показывая подбородком вверх.
С амвона наблюдали за толпой четыре семинариста. Двое ухмылялись.
— Особенно вон тот противный, в центре. Лицо сытое…
Таня отвела глаза. Нахмурилась.
— Пошли.
Они влились в поток, медленно, по чайной ложке несший густую человеческую толпу к благословению.
«Господи, помилуй, Господи, помилуй, Господи помилуй», — бесконечно пели светлые женские голоса.
Было темно, тесно, гнетуще. Агни казалось, что даже запах здесь — пещерный, доисторический. Слабый блеск свечей не позволял рассмотреть иконы — старинные, в четыре ряда. Под тяжелой медью окладов блекли, томились краски одежд. Смуглые тона ликов и ладоней терялись в сумраке. Под купол взмывали звонкие молящие голоса — контрастом придавленности и мраку людской массы. Летели голоса — единым потоком, крылатым, жалобным…
На улице шел промозглый, тонкий дождь, но Агни обрадовалась ему. Таня раскрыла зонт.
— В праздники всегда столько народу. Сегодня Покров. В обычные дни никакой давки. Может быть, мы и в келью к батюшке не попадем, но ты не расстраивайся, приедем в будний день. Главное, на празднике побывала. Первый раз здесь — и сразу на праздник!
Верующие и туристы двумя не сливающимися, но одинаково полноводными потоками втекали и вытекали из дверей храмов. Хоронясь от дождя, жались к самым дверям нищие. У одной из них, обрюзгшей старухи в зеленом пальто, на пальце желтел массивный золотой перстень. Отчего бы ей не снять это украшение, хотя бы на время сидения с протянутой рукой? Впрочем, может быть, он глубоко въелся в палец…
Агни вспомнила монастырь, не этот, другой, удаленный от больших городов, сохранившийся с незапамятных времен, сказочный. Она бродила там одна по совершенно пустому дворику — монахи были на утренней службе, автобусы с туристами еще не подкатили, — впитывала, озираясь, задирая голову, чистую, звонкую, выпавшую из времени красоту. Слушала пение птиц. Голоса их были словно промыты и усилены в несколько раз. Думала: вот, это и есть истинный Храм. Монастырский двор без людей, под открытым небом, с хорами птиц. Придут люди, заполнят собой булыжные плиты — Храм исчезнет. Отчего? Архитектура прекрасней людей. Музыка прекрасней людей. Книги… Все вокруг — что ни возьми — лучше и чище человека…